Генрих Бёлль стал одним из первых послевоенных немецких писателей, пришедших к отечественному читателю из-за «железного занавеса» еще в 1950-е. Конечно, антифашист, прогрессивный, левый (настолько, что позже даже с некоторым сочувствием относился к террористам из группы Баадера – Майнхоф). Но все же сражавшийся в вермахте против советских войск… Сквозь Бёлля стремились увидеть и черты великой немецкой культуры, сохранившей себя, несмотря на разрушительный опыт нацизма и двух мировых войн, и новую европейскую словесность. Книги Бёлля включали советских людей в круг идей, чувств и надежд, породивших на Западе «революцию» 1968 года. А для многих книги Бёлля стали своего рода зеркалом, заглянув в которое, можно было попытаться увидеть, как меняет людей опыт тоталитаризма, поискать ответы на вопросы, которые в тогдашнем СССР и формулировать было рискованно. Причем оказалось, что о тоталитаризме можно писать не только с гневом и болью, но иначе, с печальной иронией, показывая, что зло это не только во всё подавляющей идеологии и в тяжкой руке государства, но, по сути, где-то в каждом из нас. Всякий советский человек чувствовал нечто знакомое, читая в 1956 году в истории о редакторских мытарствах доктора Мурке такой пассаж: «Мне поручили однажды сократить на три минуты четырехчасовую речь Гитлера. Я трижды прослушал эту речь, прежде чем мне дозволили предложить, какие именно три минуты надо вырезать. Когда мы запустили пленку в первый раз, я был еще убежденным нацистом. После третьего раза я уже не был нацистом. Это было мучительное, это было жестокое, но весьма эффективное лечение». Отчасти и в этом секрет невероятной популярности Бёлля, оказавшегося к концу 1960-х в Советском Союзе одним из самых издаваемых современных иностранных авторов (разве что Хемингуэя ему не удалось обогнать).

Тоталитаризм, которому противится Бёлль, стоит понимать не столько в политическом, сколько в духовном смысле. Речь о давлении общества, пусть сколь угодно малого, на индивидуума – и как раз об этом второй рассказ сборника «Не только под Рождество», по форме напоминающий то ли объяснительную, то ли последнее слово. Казалось бы, анекдот: подумаешь, решила некая пожилая дама праздновать Рождество каждый день и втянула в эту затею всех родственников. Да и случилось это под непосредственным влиянием ужасов войны (которые, к слову, не слишком ее и коснулись – разве что бомбежки сильно докучали, так, что с украшенной елки падали гномы, а однажды свалился даже ангел) – но и этого хватило, чтобы довести ее до безумия. И только вечным Рождеством удалось утихомирить разбушевавшуюся даму – а как иначе, ведь даже «лицо ее стало жестким и угловатым, выражение кротости сменилось выражением неумолимой строгости». И что дурного в вечном праздновании Рождества в кругу семьи? А вот оказалось, что такой принудительно навязанный праздник хуже любой диктатуры – и снова отечественному читателю увидится в этом что-то неуловимо знакомое…

Бёлль выше всего ставит самодостаточность и независимость личности, право человека на собственное мнение. Что же, те, кого с юности вынуждают ходить строем и соблюдать государственно-восторженный образ мысли, обычно до конца сохраняют неприязнь к подобным практикам. Отсюда индивидуализм и антимилитаризм Бёлля, его восприятие государства прежде всего как института подавления, повышенное внимание к правам человека (в итоге рассорившее его с советскими властями настолько, что в начале 1980-х его книги в СССР публиковать перестали – и так продолжалось вплоть до перестройки, когда в 1989 вышло в свет собрание его сочинений).

Но Бёлль не только к государству относится с подозрением. Та же кафкианская ирония и в завершающем эту антологию рассказе «Выбрасыватель», герой которого вычислил, «сколько времени требуется, чтобы распечатать и бегло просмотреть печатное издание малого, среднего, большого объема, иллюстрированное, неиллюстрированное, убедиться в его бесполезности и выбросить в мусорную корзину», – и превратил это в свою профессию. Одна беда – герой безумен, и в последовательном своем безумии приходит к тому, что и всю современную потребительскую цивилизацию стоит отправить на свалку.

Конечно, сегодня проза Бёлля воспринимается иначе, чем полвека назад. Но остается главное – Бёлль по-прежнему остается для нас неким зеркалом, только теперь многие увидят в его произведениях знакомую нам атмосферу надлома и упадка, в которой вырастает нечто неведомое и невиданное – так, в середине 1950-х Бёлль не мог предвидеть, чем станет Германия через полвека.

Мы читаем Генриха Бёлля как своего (что несомненная заслуга многих переводчиков, обративших его тексты в факт русской литературы), и в этом смысле Бёлль вполне вписывается в уже многовековую традицию взаимодействия немецкой и русской культур, в которой наши народы пристально и внимательно всматриваются друг в друга, с интересом и некоторой опаской, перенимая подчас лучшее и худшее, разумное и безумное, словно два зеркала, обреченные бесконечно отражать друг друга…