Писать об Иосифе Бродском сегодня примерно то же самое, что писать об Уистене Одене несколько лет назад – в некоторой мере бессмысленно, потому что только ленивый филолог этого не сделал. Однако книга шведского сочинителя, слависта, издателя, переводчика и друга Бродского Бенгта Янгфельдта из ряда прочих выбивается.

Автор не столько описывает творческую биографию (по-настоящему начавшуюся тогда, когда Бродского, осудив в Советской России «за тунеядство», приговорили к ссылке, а затем выслали) и американский период жизни, сколько углубляется в его философско-поэтическую систему взглядов. И во главе угла ставит, конечно, язык. «Время больше, чем пространство, а язык больше, чем Время. Писать – это по существу попытаться «настигнуть или удержать утраченное или текущее Время» – мысль, отчасти заимствованная Бродским из поэтики Одена, так восхищавшего его.

Собственно, Янгфельдт и пытается разобраться в том, почему именно язык возводится Бродским фактически в культ. Ведь достаточно часто именно за подобные утверждения (даже после получения Нобелевской премии) поэта критиковали западные коллеги. Например, писатель Кутзее некогда резко откликнулся на творчество Бродского. Кутзее особенно претила мысль о том, что «язык втекает в человеческую область из реальности нечеловеческих правд и зависимостей [и] в конце концов является голосом неорганического вещества». Наличие непонятного «неорганического вещества» списывается американцем на отсутствие у Бродского систематического образования, что отчасти поддерживает и Янгфельдт. Учитывая же русскую поэтическую традицию и контекст, подобное утверждение выглядит несколько наивно.

Рассуждает Янгфельдт и о том, какую роль сыграла высылка Бродского в его биографии, совершенно справедливо замечая, что выехал из Советского Союза поэт уже будучи известным на Западе. Потому и приняли его достаточно тепло, не без участия Одена, дали место в одном из американских университетов (в Анн-Арборе), даже несмотря на трудности с разговорным английским языком.

К тому же Янгфельд оговаривается: «Бродский – не политический писатель, но благодаря его биографии и особенностям родины творчество его стало политическим фактом. Защищая достоинство своего ремесла, он бросил вызов системе, желающей поставить себе на службу и ремесло, и самого мастера. В стране, где слово узурпировано государством, любое неофициальное слово воспринимается как вызов, как политическая угроза. В таком обществе всё политика – и слова и молчание в равной степени».

Кстати, рассказывает автор и об англофилии Бродского, его любви к английской поэзии, увлечении Оденом, их личном знакомстве. «Вы знаете, – говорил Бродский в одном из интервью, – дело в том, что я иногда думаю, что я – это он. Разумеется, этого не надо говорить, писать, иначе меня отовсюду выгонят и запрут. Все то, что он пишет, то есть почти все из того, что мне довелось прочесть, а я пытался прочесть, по-моему, все, что им написано, мне чрезвычайно дорого, это мне дорого настолько, как будто это написано мной. Разумеется, это не мной написано, я в том отдаю себе отчет, но я думаю, что, если, в общем, я сложился как индивидуум – и так далее, и так далее, – то он играл в этом далеко не последнюю роль».

Важно и то, что Бенгт Янгфельдт как человек, не просто знавший Бродского, но друживший с ним на протяжении долгих лет, а также бывший чуть ли не одним из немногих переводчиков его стихов на шведский, сумел не просто подробно описать его поэтическую систему, но оценить творчество в масштабах мировой литературы. Впрочем, шведский славист ни в коем случае не претендует на место Льва Лосева (жизнеописателя Бродского), последнего он даже благосклонно цитирует.

Однако Янгфельдт делает неутешительный вывод. Основы поэтики Бродского, равно как и его философия, лежат в русской традиции. Особенно это касается характерного для поэта и весьма малопонятного западному менталитету утверждения о том, что этика – мать эстетики. К тому же, если Бродский раздвинул границы русского языка, то его попытки сделать то же самое в английской словесности потерпели полное фиаско. «С поэтическим творчеством Бродского по-английски все было сложнее – тем более что он весьма неохотно принимал во внимание советы других. Если его эссе были широко признаны как шедевры, то написанные по-английски стихи вызывали в лучшем случае осторожную благосклонность, в худшем – прямое неприятие; безоговорочно положительных оценок почти не было».

Великий русский поэт, обладатель Нобелевской премии, диссидент, как ни прискорбно, по мнению Янгфельдта, зачастую на Западе воспринимался как весьма посредственный английский стихотворец. Что русскому читателю, по меньшей мере, должно казаться очень и очень странным.

В книге приведено также несколько любопытных интервью с Бродским, собран неплохой фотоархив, прекрасно разобраны основные тексты поэта. Включены и личные воспоминания, вроде рассказов о любви Бродского к котам и кошачьим повадкам, его рефлексии на тему публичных выступлений, хрестоматийные разговоры о «больших» знакомых, вроде Анны Ахматовой, Владимира Маяковского, Александра Кушнера, Василия Аксенова, кстати, о романе последнего «Ожог» поэт отзывался очень резко.