Пять историй от поэта Александра Вулыха

Интервью: Марина Бойкова, «Читаем вместе», октябрь 2022

Поэты – люди особенные. Живут в своем мире. Быт для них, как правило, несуществен, деньги – тоже… Поэтам важно одно – чтобы слова складывались в строки. Чудаки! Таково расхожее мнение о стихотворцах.

Мы попросили рассказать о своей творческой юности Александра Вулыха, одного из самых известных современных российских поэтов, и его истории отчасти подтвердили всё вышесказанное!

 

История первая. Чем отличается Пушкин от Лермонтова

Это была середина 80-х. Я, начинающий стихотворец, принес в редакцию журнала «Юность» свои лирические стихи. Заведующим отделом поэзии там работал поэт Натан Злотников. А «Юность» — это в те годы был… ну, просто храм молодой литературы! Очень престижное издание. Как и «Литературная газета».

И вот мне, после того, как я отнес туда свою подборочку, сказали: приходите тогда-то во столько-то — дадим ответ. Я пришел. Меня угостили чаем. До сих пор помню разбор моих стихотворений. Среди них было такое: «На душе – как на вокзале, / Где не ждёшь, не провожаешь. / Словно денег перезанял, /Для кого – и сам не знаешь. / Может, и билет купил бы / Да уехал, смеха ради, / Но молчит душа-копилка — / Не разбить, и не истратить….»

Натан Маркович Злотников начал с него: «Ну, любезный, что же вы там делаете – на вокзале – если никого не ждете и не провожаете? Может ли наш советский человек мотаться там без дела?!» Еще одно стихотворение называлось «Хроника». Начиналось оно так: «В подъезде пахло прелыми помоями,/ Облезлый кот вертелся не у дел,/ И на четвёртом этаже, по-моему,/ С утра сосед под музыку гудел», а заканчивалось: «А в это время, у меня в подъезде / Был день убит».

Злотников возмущался: «О чем вы пишете?! У вас есть какая-то цель в жизни?! Мы живем в такое время, когда у всех есть великая общая цель, а вы пишете, что день убит! То есть вы его так бездарно провели? А теперь давайте о технике поговорим. Вы рифмуете «по-моему» с «помоями». Себя рифмуете с помоями! Значит, вы помойный поэт?!» Что я мог ответить? А за столом сидел, уткнувшись в какие-то рукописи, Виктор Коркия, очень хороший поэт, тоже работавший тогда в «Юности». И Злотников, отчитывая меня, то и дело апеллировал к Коркия: «Я же правильно говорю?» Тот поднимал глаза от бумаг, явно не понимая, что происходит, и кивал (смеется). И еще Злотников интересно объяснил мне тогда разницу между Пушкиным и Лермонтовым. Помню до сих пор. Это было примерно так: «Вот Пушкин мог прийти на бал, увидеть какую-нибудь красавицу, и прямо там, на балу… — тут он оборачивался: здесь женщин нет? – прямо там, на балу её… того, а потом прийти домой и написать пятую главу «Евгения Онегина». А Лермонтов? Он тоже мог на бале-маскараде увидеть красавицу, встать за колонну, и мучиться, терзаться, не знать, как к ней подойти, а потом прийти домой и написать «Валерик». Понимаете?!» Но я тогда понимал только одно: что я больше в эту редакцию не приду (смеется).

 

История вторая. Собранные «по помойкам»

Моя мама была очень дружна с Юрием Трифоновым. Они в юности и жили в одном доме – в Доме на набережной. Когда я начал писать стихи, родители растерялись. В нашей семье поэтов никогда не было, родители – архитекторы (отец Александра – известный советский архитектор Ефим Петрович Вулых. – Прим. ред.). И мама позвонила Трифонову: «Юра, понимаешь какое дело, Саша пишет стихи, а я не знаю, кто бы мог ему помочь, объяснить, стоит ему этим заниматься, не стоит, и что вообще с этим делать». Он ответил: «Люсь, ты же знаешь, я не поэт, я прозаик». – «Но ты большой писатель и знаешь, что такое быть литератором. А я ничего в этом не понимаю». – «Хорошо, я сейчас ложусь в больницу, выйду из нее — пусть Саша приезжает, мы поговорим». К сожалению, Юрий Валентинович из больницы не вышел. Не довелось мне с ним познакомиться.

Первым, кто со мной поговорил, и разговор этот принес мне пользу, кто нашел какое-то поэтическое зерно в моих стихах, был Александр Яковлевич Аронов, замечательный поэт и журналист, работавший тогда в «Московском комсомольце». Он мне рассказывал: «Знаете, о моих стихах, когда я только начинал, хорошо отзывалась Ахматова. Но я понял, что останусь в памяти людей не как поэт, достойный благожелательного отзыва Анны Андреевны, а как автор песни «Если у вас нету тети»». Наверное, Александр Яковлевич прав, я сам это много раз наблюдал – стоит упомянуть Аронова, все сразу: «А, это тот, кто написал песню про тетю!» Сейчас есть еще один Аронов и тоже Александр, родной брат народной артистки Марии Ароновой. Он тоже замечательный поэт и реставратор икон, художник. Мы большие друзья. Вот такое удивительное в моей судьбе произошло совпадение. А первый Аронов мои стихи опубликовал в «Московском комсомольце» и написал к ним предисловие.

Человек, сыгравший самую важную роль в моей судьбе — поэт и переводчик Ольга Татаринова. В конце 80-х она собрала нас в литературной студии «Кипарисовый ларец», ставшей потом знаменитой. В Москве были и другие студии, еще более известные: студия Игоря Волгина «Луч», которую он ведет уже лет сорок, студия «Магистраль», эта вообще существует больше семидесяти лет. Студии очень нужны. Я, например, не Литературный институт заканчивал, а текстильный, поэтому каких-то важных знаний мне не хватало, а студия восполняла эти пробелы. Ольга нам говорила: «Знаете, я вас собирала по помойкам (то есть по мусорным корзинам, в которые в редакциях сбрасывают ненужное). Я перерыла их, потому что знала, что точно найду то, что не вписывается в общее представление, какой должна быть литература». Из ее первых студийцев, тех самых «помоечных» поэтов и писателей, вышли несколько критиков, профессор Литинститута… Недавно я общался с ректором ГИТИСа Григорием Заславским, он сказал: «Вы же занимались в студии у Татариновой?» Я: «Да». – «Так и я тоже! Какое же это было интересное время!» От него я узнал, что в той же студии занимался, как ни странно, Константин Богомолов, тоже, видимо, писал стихи или прозу. Ольга нам говорила: «Дорогие мои, перспектив у вас нет, стихи ваши публиковаться не будут, во всяком случае, сейчас. Но как же вы без этого жить-то будете, без литературного творчества?» Поэтому она учила нас поэтическому переводу. Мои первые стихотворные публикации были именно переводами.

 

История третья. «Бубновый туз»

Мой брат был картежный игрок. В то время люди играли не в казино, а в подпольных катранах, это могло продолжаться несколько суток, все игроки друг друга знали. Много лет спустя Дмитрий Лесной, одни из лучших в СССР профессионалов-картежников, издал книгу «Игорный дом. Энциклопедия», в которой рассказал историю игорной Москвы. Мой брат был членом этой тусовки, азартный игрок, иногда много проигрывал. Например, я приходил домой – а семейной библиотеки нет. Он и телевизор закладывал, и другие вещи. Как-то приходит: «Что, брат, сидишь, стихи пишешь? Рифмуешь розы с морозами? Разве это поэзия? Поэзия это страсть! А что ты можешь про это знать?» Я: «Спорим, я напишу про твои бессонные ночи за игрой, когда ты проигрываешь родительскую библиотеку, или готов написать на любую предложенную тобой тему». – «Не сможешь! Для этого талант нужен!» В общем, поспорили. Брат предложил для моего сочинительства такую реальную историю. Два игрока, Боцман и Молодой. Такие у них прозвища. Молодой приходит к Боцману и, чтобы участвовать в игре, закладывает свое единственное пальто, больше у него ничего нет. А наутро уезжает на «жигулях» Боцмана и со всеми его вещами, оставляя в пустой квартире только рыдающую жену и воющую собаку. Всё выиграл! И я пишу про это поэму с названием «Бубновый туз», печатаю ее под копирку и один экземпляр отдаю брату. Через какое-то время он приносит мне 50 рублей и говорит: «Никто не верит, что это ты написал. Тем не менее, вот тебе гонорар: 20 рублей от Боцмана и 30 – от Молодого». Когда через много лет Дмитрий Лесной задумал свою «Энциклопедию», он эту мою поэму включил туда целиком. И когда дарил мне книгу, сделал такую надпись: «В настоящем я знаю только три произведения в русской литературе, которые по силе и достоверности можно поставить рядом с «Бубновым тузом» — это «Пиковая дама» Пушкина, «Игроки» Гоголя и «Тамбовская казначейша» Лермонтова». И для меня это было высшей похвалой! Поскольку из названных классических произведений в «Энциклопедии» были только цитаты, а моя поэма – целиком! (Смеется.)

 

История четвёртая. Поэт-легенда

Тогда же, в 80-е, я подружился с поэтом Юрием Влодовым. Он – легенда! Ему принадлежит известная политическая эпиграмма «прошла зима, настало лето — спасибо партии за это!» Он жил, как настоящий поэт, – без дома, практически без средств к существованию. Юру не печатали, его книги увидели свет только после его смерти. Последняя книга — «Люди и боги» — осмысление нашего мира и наших человеческих чувств посредством библейских персонажей и Христа. Жил он по знакомым и друзьям, работал литконсультантом в одной из газет. Я сам искал с ним знакомства, раздобыл номер телефона, позвонил, в трубке услышал: «Покупай две бутылки портвейна и приходи». Прихожу. Уже не помню, у кого Юра тогда жил. Он: «Портвейн принес?» — «Да». Он протягивают руку: «Влодов, гений». Вот так… Потом Юра три месяца жил у меня дома. Надо сказать, это давалось мне нелегко (смеется). Я понимал, что живу уже не своей жизнью. А он еще был такой зацикленный на инопланетных мирах. Когда у меня дрожал холодильник «ЗИЛ» на кухне, Юра говорил: «Вот! Это они пытаются наладить связь!» (Смеется.) При всем этом поэт он был очень сильный. В нем — таком неряшливом, сутулом, выпивающим и курящим одну сигарету за другой была какая-то магическая притягательная энергетика. Тексты, которые он писал, меня, а я был много его моложе, просто завораживали. Я пытался найти разгадку этих текстов – и не находил. Стихи были парадоксальные, они заставляли думать и переворачивали сознание. Доказывали, что поэзия это не рифмованное отражение жизни, а глубокая философия, осмысление нашего существования на земле. И в то же время это безукоризненные тексты. Безукоризненные! Юра со словами делал просто невозможное.

 

История пятая. Авантюрная

И вот однажды… Расскажу одну историю. Можете представить: человек живет в моей комнате уже три месяца. Я говорю: «Юра, подыскал бы ты себе какое-нибудь жилье». Он: «Выгоняешь?» Я: «Ну как? Ты же понимаешь – у меня своя жизнь, у тебя своя». Он: «Хорошо, вот я сейчас выйду как есть… а у него всего имущества — один свитерок, при этом на дворе уже осень… я вот выйду на насыпь железнодорожную и просто лягу на рельсы, моя шея сразу к ним примерзнет, и я услышу, когда поезд пойдет…» Что я мог ответить? Конечно, разрешил остаться. Но с условием! Юра сам мне говорил: «Саша, тебе, чтобы о себе как-то заявить, нужно войти в тусовку, а для этого необходимо, чтобы предисловие к твоей публикации написал кто-то из маститых». Это и было моим условием: чтобы Влодов мне это предисловие организовал. Юра начал перебирать: кого просить? Тарковского — нет, Самойлова – нет… В Москве их тогда не было. Но вот есть Левитанский, глава комиссии по борьбе с молодыми литераторами. Комиссия-то была, конечно, по работе с молодыми литераторам, но Юра так назвал, потому что Левитанский ненавидел молодых литераторов. Органически. Наверное, поэтому его и поставили возглавлять такую комиссию. (Смеется.) Ему Влодов и решил позвонить. А он такой… еще и голоса умел менять. Набрал номер: «Юрий Давидович, это вас из «Московского комсомольца» беспокоят, интервью хотим у вас взять, я и наш молодой корреспондент». Левитанский: «Ну что ж, приезжайте». Я кидаюсь к своей печатной машинке «Консул», Влодов диктует нужное для моего поэтического дебюта предисловие, я печатаю. В общем, купили мы две бутылки коньяка — и поехали к Левитанскому. И листочек с предисловием, конечно, захватили.

Явились. А у Левитанского роскошная библиотека! Книг же тогда не было, и они дорого стоили. А тут – ну, всё! Юрий Давидович сидел уже с таким отрешенным видом. После того, как мы выпили, он стал рассказывать, что к нему пришла последняя любовь, и кроме этого, его сейчас ничего не интересует. Юре Влодову в то время было лет 55, Левитанскому много больше, а я был совсем молодой. Разговорились о жизни, о любви и прочих превратностях человеческого бытия… А Юра психолог был тонкий. Вообще, человек, своего дома не имеющий и скитающийся по чужим углам, как правило, хороший психолог. И вот он: «А хотите, Юрий Давидович, я вам почитаю неизвестные стихи Набокова?» – «Конечно, почитайте». Влодов достает тетрадку, открывает ее и начинает читать из нее стихи. Свои! А читал он очень артистично: «Гремучей змеей изогнулся Иисус: / «Что значит без Евы Адам?!» / За стон Магдалины, за потный искус / Я всех вас предам и продам!…» Левитанский вздрагивал: «Боже! Ещё, ещё почитайте!» Потом смотрю – у него слезы потекли. «Как это прекрасно! Я не знал эти стихи! Умоляю вас, дайте мне эту тетрадку! И возьмите любую книгу из моей библиотеки, любую!» Тут Влодов понял, что наступил опасный момент и надо срочно менять тему, тем более что мы пришли не за тем, чтобы кого-то мистифицировать, а за тем, чтобы он имел возможность еще немного пожить у меня – то есть за подписью под предисловием (смеется). И он резко поменял тему. «Юрий Давидович, — сказал мой друг, — а Саша тоже пишет стихи». Левитанский вздрогнул, но сопротивляться у него уже не было сил. «И что?» — «Можно он вам почитает?» И я стал читать того же «Бубнового туза». Он слушал. Уже в подпитии. Я закончил. Он помолчал, а потом сказал: «Ну и что? Мы с Дезиком тоже так баловались».

Я сначала обиделся, а потом понял, что лучшего комплимента нельзя было и ожидать. Дезик — это Давид Самойлов. То есть – «Мы с Давидом Самойловым тоже так могли!» (Смеется.) И тут Влодов, вытаскивая заветный листочек с предисловием: «Может, мы Саше подпишем тут напутствие?» И Левитанский подписал! К моей чести, я никогда и никому это предисловие не показывал. А потом я его утратил. Одна хорошенькая девочка, участница какого-то конкурса красоты, попросила у меня стихи, и я отдал ей всю подборку вместе с этим листочком. Девочка исчезла, и всё это, естественно, пропало. А история осталась — удивительная и смешная – как великий мистификатор Влодов выбивал для меня предисловин у Левитанского, выдавая свои стихи за стихи Набокова, и Левитанский плакал! (смеется.)