«Я камушек дивный

Нашел на реке,

Я спинку ему

Согреваю в руке,

Ведь камушек этот,

Наверно, вовек

В руках не держал

Ни один человек!»

Это стихи Насти Орловой, обладающей чудесным редким талантом – писать стихи для самых маленьких. Стихи воздушные, звонкие, добрые. Стихи, которые легко запоминаются, с удовольствием повторяются, стихи, которые радуют, независимо от возраста читателя или слушателя. Сегодня Анастасия Орлова – героиня проекта «Книги моей жизни».

Книги жизни Анастасии Орловой

Пушкин А. «Сказка о царе Салтане»

Чуковский К. «Муха-Цокотуха»

«Я расту» сборник стихов (Берестов, Хармс, Чуковский, Мошковская, Барто, Маршак, Сапгир, Успенский и другие)

Левин В. «Глупая лошадь»

Григорьев О. стихи

Хармс Д. стихи

Андерсен Г Х. сказки

«Трамвай», журнал

Яснов М. стихи

Бородицкая М. стихи

Казаков Ю. рассказы

Коваль Ю. «Чистый дор», «Листобой»

Брэдбери Р. «Вино из одуванчиков»

 

– Наши герои обычно стараются показать себя взрослыми, серьезными людьми и книги выбирают соответствующие. Твой список – особенный, в нем только детские книги. Это случайность или выбор был сознательный?

– Вполне сознательный! Я очень хотела сосредоточиться именно на детской литературе, на том, что с восторгом читала в детстве, что читаю своим детям, что помню и люблю до сих пор.

– Или – что надо читать ребенку, чтобы он стал детским поэтом?

– Это не я сказала… И, конечно, совсем про такое не думала. Что есть – то есть, я не анализировала, просто честно вспоминала.

– То, что Пушкин оказался первым, даже как-то слишком предсказуемо. «Сказка о царе Салтане» – кто читал, когда?

– Это из ранних воспоминаний, связанных с чтением. Я ее читала сама, читала вслух. Картинка стоит перед глазами: бабушка занимается домашними делами, чистит картошку, а я ей вслух читаю «Салтана». У меня до сих пор сохранилась та самая книжка с иллюстрациями Олега Зотова. Какой у нее красивый форзац, алый! С россыпью звезд! Я довольно рано научилась читать, года в четыре. Мама рассказывает, что я сама подходила и спрашивала: какая это буква, а какая это буква? И вот как-то так сама научилась, никто специально не занимался. Меня вообще ничего не заставляли делать в моем детстве. Жила, в общем, сама по себе, свободно, просторно, вольно. Наверное, это хорошо.

– В каком смысле свободно, вольготно? На вольном выпасе?

– Что-то вроде того. Детство прошло с бабушкой, на природе. Это огород, курочки, подсолнухи, лето, грядки, картошка… Можно было среди грядок расстелить себе подстилочку и читать в свое удовольствие. Можно было забраться на чердак и перелистывать старые мамины тетрадки и учебники. Можно было видеть жизнь, как она есть, видеть, как из семечка вырастает цветок и дает новое семечко. Видеть смену времен года, жить неспешно, без суеты.

– Почему «Сказка о рыбаке и рыбке» не запомнилась, она все-таки попроще. А тут все гораздо сложнее, сюжет извилистый, героев много, для четырехлетнего ребенка она не сложновата?

– Если подумать сейчас хорошенько, то мы можем понять, что это очень страшная сказка на самом деле: молодую маму с ребеночком заживо засовывают в бочку и бросают в море – это же какая казнь страшная, ужас какой! А еще тут и зависть, и интриги, правда, для взрослого человека – кошмар. Но в детстве она мне страшной не казалась.

– В детстве все воспринимается как приключение: все живы, всех победили, справедливость торжествует.

– Да, в детстве все иначе. А еще мне нравилась напевность строк, завораживал сам ритм:

Ветер по морю гуляет

И кораблик подгоняет;

Он бежит себе в волнах

На поднятых парусах…

Сыновьям читала под засыпание, долго-долго.

– Тут есть парадокс – малыши с радостью стихи слушают, учат и сами читают, а потом, когда чуть подрастут, что-то такое происходит непонятное – и все, стихи становятся им неинтересны. Почему?

– Стихи – это самое лучшее, что можно предложить в раннем детстве. Со стихами, я твердо уверена, нужно знакомить с рождения. Они дарят чувство ритма, чувство звука. А потом? Я бы не стала говорить так уж категорично. Кто-то переходит к чтению другой литературы. А кто-то и вовсе перестает читать. Но другие остаются со стихами на всю жизнь. И пусть таких людей будет немного. Их никогда не было много, но они есть.

– После «Сказки о царе Салтане» — «Муха-Цокотуха», забавное сочетание.

– Можно, я начну ответ издалека. Недавно одна моя хорошая знакомая задала мне интересный вопрос: можно ли считать литературу для маленьких детей искусством?

– Это мне вопрос?

– Да.

– Разумеется. Какая разница для кого книга – для маленьких детей, не для маленьких детей?

– То есть происходит с маленьким ребенком катарсис в процессе чтения?

– Конечно. Еще как! В детстве человек все воспринимает острее.

– Как мы это можем понять?

– По реакции, сопереживанию… Если ребенок просит одну и ту же книжку читать по сто раз, так что у родителей уже волосы дыбом встают и язык заплетался, а дите уже сказку знает наизусть, а он требует читать снова и снова, еще слова поправляет, когда родитель вдруг оговорится, это как называется?

– Не все с этим согласны. Кроме того, ведь нет специальных исследований, которые бы нам подсказали, что происходит в голове у младенца, когда мы читаем или он видит перед собой некую картинку. Никто не знает. Мы можем только строить предположения.

– А ты-то сама как думаешь – и как поэт, и как мама?

– Я считаю, что да, конечно, искусство, самое настоящее. И литературу для детей я не могу ограничивать прикладной функцией. Происходит ли катарсис? Вопрос, конечно. Но вот картинка: я читаю двухлетнему сыну «Муху-Цокотуху» (а читаю я старательно, с выражением), доходим мы до самого острого момента («Муха криком кричит, / Надрывается, / А злодей молчит, / Ухмыляется), и сын вдруг заплакал. Может, это и был катарсис? Но, вероятно, это я читала так трагично!

– Страшно же!

– Страшно-страшно. Но когда я сама себе читала, страшно не было опять же. А вообще, вырастая, читаешь по-другому. Почему сейчас так много переизданий книг, которые были в нашем детстве? Потому что, когда их читаешь сейчас, своим детям, возникает чувство, как будто возвращаешься домой. Это приятное чувство, которое согревает.

– Какой  реакции хочется добиться, когда читаешь свои любимые книги своим детям: такой же, как у тебя когда-то была?

– Каждый ребенок – другой человек, у каждого свой опыт, характер. Просто стараешься поделиться с ними своей радостью и надеешься передать свой восторг. Когда ты сам испытываешь удовольствие от чего-то, в нашем случае от замечательной книги, есть надежда, что и другой человек его разделит. Особенно ребенок. Дети нам верят. До определенного возраста.

– Почему дети так любят страшные истории?

– Вспоминаю себя…. И тут такой парадокс: мне ни «Сказка о царе Салтане», ни «Муха-Цокотуха» не казались страшными. Помню, страшила меня другая книжка – сказки братьев Гримм. Там были такие иллюстрации, похожие на гравюры, черно-белые. Они меня пугали. Но и притягивали одновременно. Пугали и притягивали. Как так? Есть у ребенка, вероятно, потребность испугаться немножечко, ну так, в пределах допустимого. Почему? Нет у меня ответа на этот вопрос. Подумаю.

– Теперь совсем нестрашное – «Я расту», книга со стихами Хармса, Чуковского, Мошковской, Барто, Маршака, Сапгира, Заходера, Берестова… Чем она  так хороша?

– Сборник очень интересно, я бы сказала – искусно, продуман и сделан. А еще присутствовала в нем особая магия. Очень красивый сам по себе, в нем замечательно соседствовали отборные стихи того времени. Книга была читана и перечитана многократно, вслух и про себя. Помню многие стихи оттуда.

– Сохранилась?

– Почти все мои детские книги, к сожалению, пропали при переездах. Эту особенно жалко. Сборник «Я расту» вышел в издательстве «Русский язык» в 1976-м. Я несколько лет назад ее начала искать – в букинистических магазинах, в Интернете – и никак, нигде… «Я расту» слишком распространенное название. Потом на Facebook зашел разговор о книгах, и мой друг писатель Юрий Никитинский написал: «Да, у меня есть такая книжка!». Сбросил мне обложку и сфотографировал несколько страниц. Я была рада, как встрече со старым другом. Кстати, там, на фотографиях были и стихи такого рода:

Всегда мы помним Ленина

И думаем о нем.

Мы день его рождения

Считаем лучшим днем!

Когда он мне скинул картинки, я вспомнила, что, действительно, было такое. Но почему-то в памяти совершенно не осталось. Я была удивлена.

– А кто остался?

– Там был восхитительный Чуковский:

Был белый дом,
Чудесный дом,
И что-то застучало в нем.
И он разбился, и оттуда
Живое выбежало чудо –
Такое теплое, такое
Пушистое и золотое.

Берестов «Картинки в лужах» – это же чудесно!

Вот это еще любила:
А я знаю,

Сколько тонн

Весит слон:

Слон индийский  –

Двадцать тонн,

Африканский –

Десять,

А не веришь –

Сам поймай

И попробуй

Взвесить!…

Это Игорь Мазнин. А «Подарил мне папа льва!» Заходера!

А еще там была игра со шрифтами: буквы, строчки прыгали, скакали, перетекали, они были большие, маленькие… Это мне очень нравилось, это меня увлекало. Но книга воспринималась исключительно цельно. Да, как же я не сказала про Хармса!

Шел по улице отряд –

сорок мальчиков подряд:

раз,

два,

три,

четыре

и четырежды

четыре,

и четыре

на четыре,

и еще потом четыре.

Это можно повторять бесконечно!

– Как сейчас читаешь Хармса? Зная его жизнь, зная, как судьба сложилось?

– Он разный. Недавно с большим интересом прочитала двухтомник «Сборище друзей, оставленных судьбою». И их «разговоры» – Хармса, Друскина, Введенского, Олейникова, Липавского. Меня всегда интересуют люди, интересно узнавать, как они жили, взаимодействовали, какими они были людьми.

– И какими они были людьми?

– Они были ищущими…

–  «Лошадь купила четыре галоши…»?

– Это еще одна моя любимая книжка – «Глупая лошадь» со стихами Вадима Левина и иллюстрациями Спартака Калачева. О, когда я ее случайно увидела в книжном магазине, к сердцу прижала! Радость неимоверная! Она была точно такая же, как в моем детстве, только поменьше форматом. Спасибо издателю.

– Чем хороша?

– Увлекательная, очаровательная. А, да Вадим Левин к тому же большой шутник. Он назвал стихи из книжки переводами английских баллад, а подлинники англичане как будто еще не успели написать. Потому он назвал их до-подлинниками. Это довольно забавно. И картинки какие чудесные – я их часами рассматривала, перерисовывала даже. Все стихи любимые. Про щенка – как он растет. Про мистера Квакли и мистера Крякли. А эта история с сундуком? Самое-самое любимое, конечно про лошадь было:

Лошадь купила четыре калоши?
Пару хороших и пару поплоше…
Пару хороших и пару поплоше?
Если денек выдается погожий,
Лошадь гуляет в калошах…
– Лошадь в калошах?
Лошадь в калошах!
Лошадь гуляет в калошах хороших.
Стоит просыпаться первой пороше –
Лошадь выходит…
– В калошах хороших!
Нет!!! Лошадь выходит в калошах поплоше.
Если же лужи по улице сплошь,
Лошадь гуляет…
– Гуляет в калошах!?
Нет! Лошадь гуляет совсем без калош.
Что же ты, лошадь, жалеешь калоши?
Разве здоровье тебе не дороже?

– «Ходил я против ветра носом – Остался на всю жизнь курносым!» – это Олег Григорьев, тоже один из твоих любимых.

– Парадоксальный поэт, с трудной судьбой. Какое счастье, что он был в моем детстве. Я так много у него люблю. Вспоминать – одно удовольствие:

Тонет муха в сладости

В банке на окне.

И нету в этом радости

Ни мухе, и ни мне.

И про яму, которую копал и в которую упал. Или «Молодой моряк в матроске вышел к берегу реки». И про кулек конфет – «Дай конфету – на конфету…» Это же не только стихотворения, но и совершенно житейские ситуации!

– И всегда неожиданный парадоксальный финал, который нравится не только маленьким, но и большим!

– Мне безумно нравилась эта игра. У меня была такая маленькая книжечка – как книжки-самоделки из журналов, из которых выставлялись листы, разрезались и сшивались потом вручную. Вот такой у меня был Олег Григорьев – настоящий Поэт! Безусловно, хорошее стихотворение должно проходить двойную проверку, да. На детях, а потом «на взрослых, обладающих хорошим вкусом», как говорил Маршак.

– Почти каждый называет среди любимых книг какие-то произведения русской классики, из школьной программы, а тут…

– Я хорошо писала сочинения, вообще в школе хорошо училась. И по программе все, конечно, читала, и учительница была славная. Почему ничего из этого не назвала, не знаю, я составляла свой список предельно честно. Я сегодня хотела поговорить об этих детских книгах, потому что они меня питают, мне хочется к ним возвращаться. Детство – это такая шкатулочка с драгоценностями, в ней полно занятных вещиц, с которыми связано то хорошее, что было в детстве. Туда можно вернуться, когда захочется. Это меня питает. Я разговаривала с разными писателями и получилась занятная картина: кто пишет для подростков – себя в подростковом возрасте хорошо помнит. Наверное, кто пишет для совсем взрослых – в том возрасте себя и ощущает.

– Если следовать этой логике, то Настя Орлова – в каком возрасте?

– Вот только сейчас задумалась, и получается, что подростковый возраст у меня как-то окутан туманом, плохо помню. А то, что до школы – хорошо, в деталях. Даже точнее – не просто помню, а остро ощущаю. У меня сохраняется это ощущение цветов, звуков, запахов именно из раннего дошкольного детства. Лет в 7–8 лет завелась заветная тетрадочка, куда я что-то свое записывала. Кстати, у меня среди любимых есть журнал «Трамвай», да, вот сейчас как раз самое время о нем рассказать.

– Впервые герой проекта «Книги моей жизни» называет журнал, тем более детский, который к тому же давно не выходит.

– Назвала, потому что журнал оказал на меня огромное влияние. Мне, наверное, сказочно повезло, что мама выписывала мне его в такие очень странные, тяжелые годы – в начале 1990-х. А «Трамвай» в противовес происходящему вокруг был такой праздничный, такой красивый, на глянцевой бумаге напечатан. Он был ни на что не похож, был такой загадочный, вдохновлял, воодушевлял. Он влюбил в себя сразу! Я представляю эту могучую кучку создателей журнала – творцов и выдумщиков, которые появились в те времена. Он делался на каком-то таком вдохновении, в таком порыве, что сохранилось множество поклонников до сих пор. Я все журналы сохранила. И знаю, что я не одна такая. Мне кажется, «Трамвай» попал в какую-то свою струю, было в нем что-то новое, необыкновенное. Наверное, еще и потому, что он не заигрывал с детьми, он говорил с ними на равных, он старался поделиться тем, что их самих волновало и восхищало. В нем были Заболоцкий и Набоков, Льюис Кэрролл и Казимир Малевич с Кандинским. И вредные советы Остера (сколько я над ними хохотала) и переводы Григория Кружкова. И Ника Босмит. Ах, какое же это было счастье внезапно опознать в ней Тима Собакина! Тим, спасибо за журнал! И тут же рядом публиковались дети:

Мы посадим мамочку

В маленькую баночку,

Будем мамочку любить,

Будем в баночке носить.

Несколько лет назад был сделан репринт всех номеров журнала. На каждый год целый том! На презентации – о, чудо! – я познакомилась с теми, кто делал этот журнал. С прекрасным Тимом Собакиным, с художниками Анатолием Дубовиком, с любимым Игорем Олейниковым. А позже Игорь нарисовал две мои книги. Не чудо ли? И в «Трамвае» случилась моя первая в жизни публикация. Лет в восемь я отправила туда свои стихи из той самой тетрадочки. Отправила – и отправила. И вот проходит некоторое время, больше полугода, наверное, приходит новый номер, начинаю его листать и вдруг вижу свое стихотворение! Могу прочитать.

– Да, конечно.

– На полянке алеют цветочки,

На болоте зеленые кочки,

А на кочках лягушки сидят

И в свое отраженье глядят:

«Ах, какие же мы красивые,

Ах, какие же мы счастливые,

Что в болоте родном живем

И комариков мы жуем».

– Не приходило в голову включить его в какой-нибудь свой сборник?

– Не приходило пока. Пусть живет в «Трамвае»!

– А после стихов, снова страшное – Ганс Христиан Андерсен.

– Андерсен тревожил и будоражил, заставлял задуматься. Самая любимая героиня – Элиза из «Диких лебедей», и сказку эту очень любила. В ней были и радость, и грусть, та маленькая печаль, которая осталась в конце, она же не закончилась прямо так счастливо до конца – один рукав остался недовязанным, одно крыло не стало человеческой рукой. Наверное, в жизни так оно всегда и бывает – не до конца счастливый финал. Напоминание о беде и трудностях остается. Сказки увлекали меня. Да и какой же девочке не хочется сказки? У меня в первом классе появилась подружка Юля, замечательная совершенно, мы с ней были абсолютно противоположны друг другу. Я такая худая, длинная, тихоня-интроверт, она – общительная, фантазерка страшная, прехорошенькая, кудрявая, губки бантиком. Как мы ИГРАЛИ! Мы погружались в этот свой мир, наряжались, строили какие-то фантастические дома, заматывались в тряпки, сооружая дико прекрасные платья, придумывали имена: Стэллы, Изольды, Даниэлы, чем пышнее, тем лучше. Мы настолько были ТАМ, в сказке, в другом мире. Когда соседская девочка просилась с нами поиграть, мы отвечали: «О, неет, ты не поймешь». Мы с Юлей расстались, когда она была во втором классе, – она переехала в другой город, а мы переехали жить в другой район города. Но на следующее лето она приехала к своей бабушке и позвонила! Это было счастье! Мы были неразлучны, ночевали друг у друга и играли, играли, играли. И рыдали, расставаясь. И каждый год она приезжала. А когда выросли, все равно встречались каждый год. И если сейчас судьба предоставит нам возможность встретиться, я буду страшно рада ее увидеть. Вот какова сила сказки, скажу я вам.

– Тебе не хочется написать свое продолжение андерсеновских сказок?

– Нет, совсем в голову не приходило. Думаю, они самодостаточны. Хотя вот недавно я прочитала сказки Зинаиды Миркиной. У нее своя интерпретация «Снежной королевы», такая… философско-изотерическая. Там королева снежная не страшная, просто наш взгляд делает ее такой. Потому что так говорят те, кто не смог разглядеть ее. А то, что они видели, казалось им пустотой. И Кай ушел за Снежной королевой.

– Сыновья что читают?

– С младшим мы пока стремимся к идеальной ситуации. А старший уже хороший читатель, очень много читает. Много современной литературы и не совсем современной, и наших авторов и переводных. «Вилли» Нины Дашевской был прочитан им недавно. Натальи Евдокимовой «Конец света» и Стаса Востокова «Фросю Коровину» прочитал самостоятельно, а потом сильно просил прочесть вслух заново. Тамара Михеева понравилась ему, Юлия Кузнецова, Дина Сабитова… Прочитал «Тома Сойера». Сейчас читает «Кентервильское привидение».

– Почему «Тома Сойера» в списке нет, не понравился?

– Он как-то у меня позже пришел. Вообще, у книг, особенно детских, есть свое золотое время. Когда они должны попадать именно вот в этот самый возраст, когда впечатление особенно сильное. «Том Сойер» как-то не попал, наверное. Меня в чтении особо не направляли, не до того было. Читала, что увижу.

– Идем по списку – Михаил Яснов.

– Яснов – это мой литературный учитель. Он тоже мне был знаком как раз из журнала «Трамвай», где были его первые публикации в детской литературе. Стихотворение про Кисуню и Крысуню:

Безоблачным утром

В начале июня

На тихом крылечке

Лежала Кисуня.

Скучала,

Зевала

Да лапу лизала.

А мимо Кисуни

Крысуня бежала.

В общем, в конце концов, после долгих перипетий, Кисуня съела Крысуню.

– Настя, это же триллер!

– Еще какой триллер.

– Кисуня съела Крысуню – и все нормально? Жестокие же вы, детские поэты.

– Жизнь такая. А Михаил Давидович Яснов – чудеснейший детский поэт, его стихи меня покорили. Я, еще до того, как вообще занялась детской литературой, просто пришла в книжный магазин, чтобы купить что-то своим детям, увидела его книжку, прочитала прямо там и купила. «Книжка про меня» называется. Эти стихи для самых маленьких детей, игровые, чудесные, нежные, мягкие, добрые:

Я у мамы! Я у мамы!

У моей! У этой самой!

Я, ни кто-нибудь другой!

Я, вот этот, сам собой!

Не Маруся и не Вовик,

Не соседский пудель Бобик.

Я из всех своих друзей,

Я у мамочки моей!

Я родился, есть и буду –

Вот какое в мире чудо!

Это же чудо?

– Чудо.

– Маленькие дети всегда воспринимают с интересом, когда родители чем-то интересуются, когда его самого это восхищает и восторгает, это всегда передается ребенку. Дети любят разное. Есть лирика детская, есть сюжеты, есть игра со словами, и это все одинаково прекрасно.

– Как становятся детскими поэтами? Была заветная тетрадочка, а потом – Литературный институт, или филфак, или педагогический?

– Я экономист по образованию. Да, была тетрадочка, когда совсем выросла, перестала писать. И уже после рождения младшего сына, когда ему было два года, на меня вдруг стихи детские обрушились. Я вдруг поняла, что можно писать вот так, от радости, от восторга, от игры, наблюдая за детьми и не только, конечно, за детьми. У меня вновь открылись глаза и уши.

– Первым какое обрушилось?

– Не помню. Но первое, что получилось, про колготки, наверное. «Надеваю колготки» называется:

Я свою родную ногу

Отправляю в путь-дорогу.

А тоннель длиннющий, жуть,

Вправо-влево не свернуть.

Темноты я не боюсь,

Да и ты, нога, не трусь!

– Абсолютно девочковое стихотворение.

– Неправда. Мальчики тоже носят колготки до определенного возраста. Это был крик моей души, потому что ребенок не любил, ненавидел надевать колготки, это были вопли страшные постоянно. Я рада, что сейчас это стихотворение кое-кому сильно облегчает жизнь.

– Ребенок знает, что оно посвящено ему?

– Они, в общем, знают. Мои стихи им посвящены по большей или меньшей части.

– Марина Бородицкая?

– Это тоже мой литературный учитель. У нее есть прекрасные сборники детских стихотворений. Сейчас вышла новая «Майкина книжка», которая родилась после того, как на свет появилась внучка. А одно из любимых:

Я в море заплыл

И лежу на спине.

Какая-то птица

Парит в вышине.

Какая-то рыба

На дне в глубине

Глядит, как на дне я

Парю в вышине.

– Когда собирается компания детских поэтов и писателей, о чем разговариваете?

– Детские поэты и писатели довольно-таки любят друг друга. Это такое почти братство, хотя в большей степени сестринство. Помимо общения, мы очень любим поиграть в игры, типа «Крокодила» или «Шляпы».

– Дальше в списке Юрий Казаков – он же взрослый писатель?

– Он вневозрастной, как и многие хорошие писатели. У Юрия Казакова потрясающий язык, он очень точно передает эмоции. Он передает их так, как я это чувствую. Меня в свое время поразил рассказ «Тихое утро» про двух мальчишек, которые пошли на рыбалку, ссорились, и один мальчик практически утонул. И вот он ушел под воду… А вокруг это тихое утро, ровная гладь, и радужно сверкает паутина, и солнце светит, и такая тишина и покой, и ничего как будто не изменилось в этом мире. А всего лишь мгновение прошло, а человека не стало. Настолько точно передан этот момент ужаса, что это для меня стало настоящим потрясением. Это связано с тем, как мы можем встретить известие о смерти близкого человека: только что все было хорошо, прекрасно, тихо, спокойно, и вдруг прозвучала эта страшная весть, но ничего вокруг не происходит, все вокруг все так же сияет и блестит, а человека уже нет.

– Юрий Коваль, с уточнением – «Листобой» и «Чистый дор», а где «Недопёсок Наполеон Третий». Те, кто хорошо его знал, рассказывают, что он был феерически обаятельным человеком.

– Так же феерически обаятельны и его тексты. Он же говорил, что нужно писать так, чтобы хотелось поцеловать каждую строчку. Вот, читая Коваля, ты это понимаешь, чувствуешь, принимаешь. Это сплошная поэзия. «Листобой» и «Чистый дор» восхитительны. Вот говорят, что детям лирика может быть не интересна. Неправда! Мы читаем это вслух – они с большим удовольствием слушают. Старший сын улыбается всем этим словесным радостям, вроде – «топор блеснул под кустом, как глубинная рыба».

– Оценил?

– Да, он это именно оценил, правильное слово.

– «Вино из одуванчиков» Рэя Бредбери – почему, откуда?

– Время гипнотизирует людей. В девять лет человеку кажется, что ему всегда было девять и всегда так и будет девять. В тридцать он уверен, что всю жизнь оставался на этой прекрасной грани зрелости. А когда ему минет семьдесят – ему всегда и навсегда семьдесят. Человек живет в настоящем, будь то молодое настоящее или старое настоящее; но иного он никогда не увидит и не узнает». В «Вине из одуванчиков» я увидела этот потрясенный взгляд, открытие огромного мира впервые, такого многоглазого, многоголосного. И этот мир, все его краски, звуки, чувства обрушивается на двенадцатилетнего мальчика со всех сторон. И он вдруг понимает: «Я живой!». И осознавая, что ты живой, ты одновременно понимаешь, что жизнь конечна. И это открытие тоже поражает. «Значит, можно вырасти и все равно не стать сильным? Значит, стать взрослым вовсе не утешение? Значит, в жизни нет прибежища? Нет такой надежной цитадели, что устояла бы против надвигающихся ужасов ночи?» Я знаю, что подарю сыну на двенадцатилетие.

– Твое самое грустное стихотворение?

– Тяжело так сразу вспомнить. Затрудняюсь.

– Хорошо, тогда самое веселое. С веселыми, надеюсь, лучше?

– Не знаю, как насчет самого веселого. Ну, например, про подсолнухи:

Как здорово,

Как здорово,

Подставить солнцу голову,

Ногами в землю встать

И в небо вырастать!

Плечом к плечу с подсолнухом,

Спиной к спине с подсолнухом,

Лицом к лицу с подсолнухом,

Подсолнухам под стать.

И жар пылает в темечке,

И вызревают семечки,

Хороших мыслей семечки,

А им еще крепчать.

А я сама подсолнечник,

И на ветру подсолнечном

Так здорово мне голову,

Свою большую голову

Баюкать и качать,

Баюкать и качать.