– Начнем с Вашего последнего романа «Шум времени». Как Вы узнали о Шостаковиче? Как познакомились с его музыкой?

– Когда мне было шестнадцать лет, я начал изучать русский язык. В то же время я стал интересоваться классической музыкой. Мой брат тогда уже увлекался ей. Когда ему надоедала какая-нибудь пластинка, он продавал ее мне. Сначала был Чайковский, потом – Бетховен. Со временем у меня начал развиваться собственный вкус. Когда мне было семнадцать, я купил 5-ю симфонию Шостаковича. Так я впервые познакомился с его музыкой. С тех пор Шостакович всегда со мной. Я ничего не знал про его судьбу. Обычно я просто слушал музыку и не интересовался жизнями композиторов. В 1979 году Соломон Волков опубликовал свою книгу «Свидетельство». Я не знал, насколько она правдива, но никогда прежде не встречал столь великолепного описания. С той поры я все больше интересовался Шостаковичем как человеком. В истории западной музыки нет никого, кому приходилось бы выдерживать преследования со стороны власти в таком масштабе. У Моцарта были какие-то проблемы с эрцгерцогом, но давление государства на личность Шостаковича было уникальным. Писателям приходилось хуже, чем композиторам. Их обвиняли на первой странице «Правды», что приводило к смерти. Мне повезло. Я – писатель, живущий в Британии, а у жителей Британии есть традиция терпимости. Иногда она переходит в безразличие к искусству. Мою первую книгу запретили в Южной Африке. Ее сочли слишком грязной. Перевод книги «Предчувствие конца» был запрещен в Иране. Но поскольку Иран не придерживается конвенции об авторских правах, неважно, публикуют вас там или нет: денег все равно не заплатят. Я хочу сказать, что моя творческая жизнь была спокойной, я не ощущал давления со стороны властей. Надеюсь, моя книга имеет универсальное значение. Она одновременно и очень конкретна и интересна не только творческим личностям.

– В Вашей книге много деталей советской жизни, которые даже россиянам не очень известны. Как Вам удалось настолько тщательно разобраться в подробностях советского быта?

– Важная часть работы романиста – это знать немного, но создавать впечатление, будто вы знаете очень много. Я был в СССР 51 год назад, я учил русский язык, читал довольно много. Но тут суть в выборе деталей. Если вы выбираете правильные детали, у них появляется какой-то резонанс, ощущение времени и места.

– Роман начинается с яркой сцены: Шостакович стоит на лестничной площадке и ждет, что ночью его уведут. В нем рождается страх, но он смог преобразить страх в искусство. Стал бы он великим композитором без этого страха?

– Нет, конечно. Что сделало Шостаковича великим композитором? Когда он начинал, он думал, что его величайшее произведение будет оперой. Он написал «Леди Макбет Мценского уезда», которая была запрещена на протяжении практически всей его жизни, и больше не написал ни одной оперы. Это не пример того, как насилие ему помогло. Есть мнение, что эпиграф к 5-й симфонии – «Ответ советского художника на справедливую критику» – это описание симфонии. На самом деле это фраза журналиста, который написал обзор этой симфонии. Он сделал вид, как будто эта строчка была ее частью. Симфония № 5 – самое популярное произведение композитора. Но нелогично утверждать, что она явилась результатом угроз и унижений со стороны чекистов. Многие думают, что искусство находится в плохом состоянии из-за того, что люди хорошо живут. В авторитарном режиме, конечно, появится великое искусство. Но в 1930-е годы авторитарный режим убивал многих людей, а убийство – это, на мой взгляд, крайняя форма литературной критики. В моей книге есть момент, когда Шостакович думает, для какого режима, для какого лидера он бы писал. Ленин считал, что музыка депрессивна. Сталин считал, что он понимает музыку, Хрущёв терпеть не мог музыку. Я думаю, что хуже всего лидер, который считает, что он понимает музыку.

– Должен ли художник участвовать в политической жизни или лучше жить в башне из слоновой кости?

– Невозможно жить в башне из слоновой кости, если она только не стоит на необитаемом острове. Простой ответ на это вопрос дать нельзя. Все зависит от вашей эстетики, от вашего склада характера, от ваших гражданских убеждений. Еще зависит от состояния общества, в котором вы живете и от того, насколько вы уверены, что ваш голос что-то изменит. Очень опасно для писателя, для художника воображать себе, что к нему прислушаются все. Если нужно написать что-то о текущих событиях, все пишут, как правило, один и тот же текст. Капитализм – плохо, война – плохо, дурные люди – плохо. Кто бы мог подумать? Нужно, чтобы писатель мог сказать что-то оригинальное.

– Вы говорили, что изучали русский язык. Что для Вас интереснее всего в русской литературе и что в ней больше всего Вас раздражает?

– Что-то меня, может быть, и раздражало бы, но я не читаю книги, которые меня раздражают. И сейчас уже совсем не читаю по-русски. В юности я читал «Асю» Тургенева, «Детство» Толстого и пьесы Чехова. Чехов для британской аудитории – величайший драматург мира. Кроме Шекспира, конечно. В Национальном театре Лондона ставили «Иванова», «Платонова» и «Чайку». Они шли с утра до вечера, три представления. Аншлаги были постоянные. Даже ранние работы Чехова потрясающие. Мне кажется, если отмечать одну пьесу, то «Дядю Ваню». Она, наверное, лучше даже, чем большинство пьес Шекспира, только в Лондоне этого никому не говорите. Мне кажется, здесь есть какая-то духовная параллель между русскими и британцами. За фасадом формальной, строгой британской души есть душа печальная и меланхолическая.

– Критики давно говорят о смерти традиционного романа. Сейчас, например, этот вопрос встал так ярко в связи с присуждением Нобелевской премии по литературе Бобу Дилану, а до этого Светлане Алексиевич. Что Вы думаете об этой ситуации?

– Это же не Нобелевская премия по художественной литературе. Это Нобелевская премия по литературе. Работа Алексиевич удивительная и очень живая, она заслуживает Нобелевской премии. Ну… а Боб Дилан, он тоже отличный. Может быть, в следующий раз будет Rolling Stones. Нобелевская премия всегда была немного эксцентричной, это не индикатор. Роман делает то, чего не может никакая другая форма искусства: через него он говорит с душой. Чтение романа – это часть определения себя в одиночестве. Если мир будет менее серьезным, может быть, тогда умрут и романы, если люди перестанут задавать себе серьезные вопросы о том, что такое жизнь, как ее жить, как мы ее приобретаем, как мы ее теряем, как справляемся с потерей других. Пока эти вопросы есть, роман необходим.