Драматург и завлит в тель-авивском театре «Гешер», переводчик и писатель Рои Хен награждён премией им. Леви Эшколя — «За лучшее литературное произведение 2021 года, написанное на иврите».
«Любовь Хена к театру видна и в его литературных произведениях. Она придает его перу свежий карнавальный оттенок, столь необычный в современной литературе», — таков вердикт жюри.
Он переводил на иврит Пушкина, Достоевского и Бунина. Вот что Рои Хен рассказал летом в интервью журналу «Читаем вместе».
Рои Хен: “Писатель работает для вечности”
Интервью: Маргарита Кобеляцкая, «Читаем вместе», июль 2021
Рои Хен – израильский писатель, драматург и переводчик с русского, французского и английского языков. Заведующий литературной частью театра «Гешер» (Тель-Авив). Он приехал на Петербургский книжный салон. График его встреч был более чем насыщенным. Мы встретились в кафе “Кофе пью” на Никитском бульваре. Рои обожает такие литературные кафе, с этого и начался наш разговор.
Книжник в пандемию
– Книгу “Души” вы писали в кафе “Маленький принц”. Оно немного похоже на это, в котором мы с вами пьем кофе?
– Город другой, поэтому атмосфера совсем другая. Там у нас пыльно, шумно, звучит громкая музыка. Но это как раз и спасает от тишины, которая в голове. Туда ходит много молодежи, которая читает книги. Я вижу, как человек вытаскивает книгу, и это меня убеждает в том, что я занимаюсь чем-то нужным.
То, что меня возбуждает эмоционально – это сюжеты, истории. Я, например, могу сидеть смотреть на море, но ничего не чувствую. А вот читаю о море – и переполняюсь чувствами и мыслями.
– То есть вы книжный человек?
– Да, если меня в лес какой-то запустить, у меня начнется аллергия. А вот читать про лес – совсем другое дело. Это ”мое”.
– Ходить пешком не любите?
– Очень люблю, но я все-таки домашнее животное.
– Пандемия пришлась, получается, как нельзя более кстати?
– Такие люди, как я, готовились к пандемии всю жизнь. Мечта социопата: сиди дома, пиши, читай. Я люблю готовить. Но бывали и тяжелые моменты. Очень скучал по театру.
– Вы говорите, что вы интроверт. Но в то же время работаете в театре. Это не противоречит одно другому?
– Я и интроверт, и экстраверт одновременно. Книга “Души” не зря вмещает в себя и Гришу, и Марину (сын и мать, герои книги – ред.). Это две стороны одной медали.
– Две стороны вас?
– Как минимум. Во мне живет несколько человек. Есть тот, кому нужны встречи с публикой, коллективная работа. Есть тот, которому нужна семья. А есть одинокий волк, который должен быть сам с собой.
– А что касается плохого и хорошего в себе, вы отдаете себе отчет, когда вы делаете поступок со знаком плюс, а когда такой, за который будет потом стыдно?
– Отдаю. Конечно, есть и эго, и амбиции, и депрессии. Существует огромная разница между человеком, который общается с людьми, и остается наедине с собой. Но есть человек очень загруженный, который не слышит никого и не может выносить паузу, не дает людям выражаться. И это тоже я.
– Это, наверное, отражается на родных?
– Да, на самых близких и любимых. С ним, с этим человеком в себе, я еще работаю. Мы с ним еще не договорились, я его не вылечил.
– Ходите к психологу?
– Нет, ни разу в жизни не был. Хотя в Израиле это не просто распространено, а необходимо многим, как хлеб и вода. Еще не смог перешагнуть внутри себя что-то и записаться к психологу. Хотя многие мои друзья просто не жили бы без этого. Это помогает им держаться на плаву. Многие у нас принимают таблетки. Я нет: лечусь в процессе работы, моя психотерапия – с вами, читателями. А еще я воюю с бесами по ночам.
«У времени в плену»
– Я читала, что вы атеист?
– Религия же человеческая организация — своего рода театр. А я, поскольку работаю в театре, все время вижу, как это сшито. Смотрю на Стену Плача – и для меня это бутафория. Что не бутафория – так это сама история. То, что люди в нее поверили и кладут в Стену письма к Богу, это очень красиво. Поэтому когда я там, несмотря на бутафорию, я чувствую важность момента. Так же, как в театре, я знаю, что это не правда, но все равно верю в происходящее, сердце начинает биться чаще. Я надеюсь, что всегда так будет.
Мне в этом смысле очень нравится история про Гоголя, который приехал в Израиль, зашел в Храм Гроба Господня и написал потом: “Было так красиво. Я забыл только об одном – помолиться”. Весь Гоголь в этом. Надо было столько страдать, чтобы приехать туда, и в конечном итоге не сделать самое главное. Наверное, он все-таки молился в этот момент, но по-своему. Я, конечно, не циник. Я чувствую себя больше атеистом, но отношусь с огромным уважением к верующим людям и к самой вере.
Я только что сделал детский спектакь, который еще не вышел, по сказкам раввина Нахмана. Это очень интересная личность. Он писал не детские сказки, а я превратил их в детские. В этих сказках нет бога, но там есть вера.
– Гоголь сидел в Риме, писал “Мертвые души”. Мне кажется, в Петербурге он так не написал бы.
– Согласен, надо смотреть со стороны, изнутри очень тяжело. Горький писал “Мать” в Америке. Самый русский роман, который только может быть, он писал в Нью-Йорке.
– А Пушкин никуда не выезжал из России…
– Вот, а написал много про другие страны.
– Вы переводили Пушкина. Как люди воспринимают в Израиле этого поэта, который “наше все”?
– Я люблю в литературе, что вход туда открыт всем. Ты не показываешь паспорта. Никто не знает, какая у тебя национальность. Открываешь книгу, и никому не важно, ребенок ты или старик, русский, итальянец или еврей, ты можешь подключиться, если ты на этой волне. Если эта встреча произошла, и ты нашел, что хотел, то все случилось. Этот человек не писал реалистическое описание для жителей этого города в это время. Он писал для вечности. Мы читаем древнегреческие трагедии, и все понимаем. Несмотря на то, что мы не древние греки и не были там. Никто не скажет тебе: “Как ты можешь понять “Антигону”, ты же не грек”. Какая разница?
Задача критика
– Вы читаете литературоведение, к примеру, Лотмана, Набокова, когда вы переводите Пушкина, или нет?
– Хороший вопрос, на который вы уже сами ответили. Я читаю Лотмана и Набокова. А других критиков не читаю. Я ненавижу литературоведение. Но именно два имени, которые вы упомянули – Лотман и Набоков – те, кого я не просто читал, я пью их. Я просто обожаю лекции Набокова о литературе. То, что он написал о “Метамарфозах” Кафки – это до слез. Он же зануда и очень умный. Все-таки энтомолог, про бабочек и жуков он знал больше, чем Кафка. Он просто определил с абсолютной точностью, во что Грегор Замза превратился. Не метафорически. А научно, практически. Он нашел, что у этого конкретного жука есть что-то, о чем не знал ни Кафка, ни Грегор Замза, который превратился в насекомое. И это меняет все. Вот это литературоведение на самом высоком своем уровне. Когда чиновник Грегор Замза превратился в жука, он считал, что это все. Набоков сказал: если бы только познакомился с собой как таракан, ты бы нашел, что у тебя есть крылья и улетел бы оттуда. Вот до слез, я это прочитал, и понял, что до этого я не читал Кафку. Но и Кафка этого не знал! И не думал об этом.
– Это и есть задача критика.
– Точно. Бывало, что мы сидели с публикой после спектакля, и они нам говорили, что они думают о спектакле. Мы вообще не думали об этом, но если это так, то как же это здорово!
– А что-то было в наших культовых романах, произведениях русских писателей, что увидели вы и чего не видели другие, в том числе Набоков и Лотман?
– Я, конечно, не Набоков. Но я что-то свое видел в “Евгении Онегине”. Но Набоков есть Набоков. Я его люблю. У меня заняло много лет, чтобы полюбить его. Все остальные более эмоциональные, их воспринимать легче.
Достоевский – мой писатель. Толстой – не мой. Набоков правильно и красиво называл их “толстоевский”. По юмору, по занудству, по неряшливости – Достоевский абсолютно мой. Я переводил “Бедные люди” и знаю, что он неряшливый писатель. Он спешил, торопился получить деньги и пойти в казино. Нет времени проверять, что платок, о котором он написал, был розовым и вдруг стал красным. Но при этом, как бы неряшлив от ни был, это великий театральный режиссер. Он знал, где кто стоит, как смотрит, где его руки, он сценограф. Он слышал своих персонажей. И сумел очень внимательно написать, как они говорят. Федора Карамазова и Раскольникова ты слышишь. Они с тобой разговаривают. Достоевский сам себе аудиокнига. Он читает тебе свой рассказ. И это потрясающе.
Разговор с героями
– Анна Григорьевна Достоевская стенографировала за мужем-писателем, а Софья Андреевна Толстая переписывала “Войну и мир”. А как в вашей семье?
– У меня не так. Моя жена очень сильный театральный художник, самостоятельная творческая личность. Она делает много спектаклей. Личности сильные и творческие в одном доме – не всегда спокойно. Наши друзья и знакомые не понимают, как мы живем. Мы эмоциональные, нервные существа. Но пробуем работать над спокойствием души.
– Поэтому вы убегаете писать в кафе?
– Как раз убегаю я не от семьи и жены, а от себя. Жена много ездит. А я один дома. Иногда мне очень хорошо. Я никогда не бываю один. Я вижу персонажей, разговариваю со своими героями. “Здраствуйте, что у нас сегодня?”. “Сегодня мы пишем про Марокко. Кто-то знает текст?” Долго мучаемся, пока не находим точную фразу. А бывают дни, когда у нас ступор. У меня нет идей, персонажи ничего не дают. А то, что я написал вчера мне не нравится. Тогда я выхожу в кафе “Маленький принц” в Тель-Авиве, с хозяином которого я давно знаком, он выделил мне постоянный столик. Это такое кафе-букинист. Мне важно, чтобы это был книжный. Люди ходят, выбирают книги.
А самый трогательный для меня момент, когда моя книга доходит до комиссионных, где уже подержанные книги. И продается за 10 шекелей, за самую низкую цену. В Израиле книги довольно дорогие, стоят 80 шекелей, 1800 рублей.
– Это примерно втрое дороже, чем у нас.
– Да, а потом книга идет на скидки, 900 рублей – это почти бесплатно. А в комиссионке книги продаются вообще за бесценок. И меня радует, что книга меняет руки, а не лежит без дела.
Книжные магазины
– Люди ходят в книжные магазины в Израиле?
– Да, ходят. Как и везде, большие сети поглотили бутиковые магазины. Но, с другой стороны, появляется и новое.
– Формат с кофе, со встречами тоже популярен у вас?
– Да, и я его очень люблю. Сейчас только вернулся из Питера, был там в магазине “Подписные издания”, это просто мечта. В каждом уголке этого магазина есть личный подход. Мы там встретили хозяйку Арину Громыкину, когда я с ней разговаривал, я все понял. У нее такой личный подход, она с таким восторгом рассказывает обо всем этом. Кто-то лично вложил часть своей души сюда. Вот этот угол с рисунками детей, сам отбор литературы, соединение с кафе, окна эти огромные, освещение. Все, что там есть – кто-то продумал. Они подумали не только обо мне, но и о себе. Я вижу, что люди сделали все так, как им самим бы хотелось, чтобы было в книжном магазине. Все-все до мелочей.
– А огромные книжные магазины – дома книги, “Москва”?
– Это тоже очень хорошо. “Москва” например. Там придумали такие подарочные коробки с книгой, и там лежит что-то, что связано с этой книгой. Мы же любим получать в подарок книги. А здесь уже упаковано с коробку и есть сувенир. Причем, сувенир связан с этой книгой. Шуточный вариант – альбом “Плейбоя” и лупа. Это смешно. А моя книга “Души” продается со свечкой с буквой “Д”, это придумала Алла Штейнман, издатель “Фантом Пресс”. Когда мы спустились в антикварную комнату – это восторг. Это комната, из которой не хочется выходить, хочется остаться и жить там. А когда слышишь, как Марина разговаривает об этом, что она уже тридцать лет в этом бизнесе, ты понимаешь, что это не получается из ничего. Она вкладывает душу. И работники вкладывают свою душу тоже. И это не такой заштампованный завод. Это магазин, в котором работают люди, любящие книги.
– А сетевые магазины не нужны?
– Они тоже нужны. Есть люди, которые любят ходить в большую церковь, а есть те, кто предпочитают маленькие уютные храмы. Американские синагоги с золотом – это чуждо иудаизму. Иудаизм – это бог. Он безликий, его не надо превращаться в золотую скульптуру. Его надо иметь внутри.
По поводу бога я для себя определил, что я атеист, но еврейский атеист. Я спорю в этой идеей. Но я не спорю с Иисусом, буддийским богом. А я спорю с конкретным богом, который присутствовал в моей жизни. Когда ты родился, ты встречаешь бога. Жениться ты можешь только с раввином. Мы тоже женились так, без вариантов. Хоронить тоже надо через раввина. Обрезание – какой-то языческий обряд. Мы тоже сделали это. Мы сумасшедшие, мы шизофреники. Мы не верим в бога, но умираем за эту святую землю. В других странах ты можешь отказаться от бога. Я верю в человека. Вот в это я верю.
– Но он уже столько наворотил!
– И все равно я верю, что рано или поздно он образумится. Людям хочется делать гнусности. Но первый кто страдает, это ты сам. Этот механизм наш внутренний, сделаю плохо, и самому будет плохо. Раскольников это все выяснил уже. Он искал бога вовне, но нашел в себе.
– А вы приводите примеры из русской литературы, потому что мы в России?
– Нет, потому что это мое. Я бы привел пример из итальянской и французской, но там у меня примеров меньше. Я все-таки не жил этим так же, как живу русской литературой.
Родился в 1980 году в Тель-Авиве в израильской семье сефардского происхождения. В январе 2020 г. вышел в свет его роман «Души». Роман вошел в шорт-листы израильских литературных премий «Сапир» и «Гефен». Его первый роман «Чернильные кони» и сборник рассказов «Тель-Авив. Холм Весны» написаны в жанре фантастического реализма. Его проза публиковалась в израильских, американских, российских, французских и украинских литературных журналах. Пьесы и театральные инсценировки Рои Хена идут в театрах Израиля и России. Рои также читает лекции об израильской литературе и еврейском театре в университетах и школах Израиля, России и США. В настоящее время пишет новый роман и учит итальянский язык. Женат на театральной художнице Полине Адамовой. У них сын-подросток.
Хен Рои. Души. Перевод с иврита Сергея Гойзмана. М.: Фантом Пресс. 2021. – 400 с.
Официальный сайт писателя www.roychen.net/rus