– «Якоб решает любить» – Ваше первое произведение, переведенное на русский язык. Как Вы считаете, искушенный российский читатель, воспитанный на произведениях Толстого, Достоевского, Чехова, сможет принять, правильно понять и оценить по достоинству Ваше творчество?

– Хороший читатель – универсален. Его главный инструмент – умение сопереживать, сочувствовать. Поэтому неважно, где он живет – в России, в Японии, в Германии, в Румынии или в Китае. Если книга актуальна и содержательна – читатель обязательно ее поймет. В моем романе речь идет о человеке, человечности, человечестве на примере одной конкретной судьбы. Возможно, русский читатель полюбит главного героя романа – Якоба и возненавидит его злого отца. В Германии читатели мне говорят: «Вы знаете, отец Якоба очень похож на моего отца». Любой человек читает книгу о себе, свою собственную книгу, независимо от того, в какой стране и на каком языке она написана. Поэтому я не боюсь быть непонятым.

– В Вашей книге описываются войны, голод, лишения, скитания. Как Вы считаете, способна ли литература повлиять на историю, сделать ее менее жестокой?

– Книг, которые в реальности способны взять и изменить мнение людей и притянуть к активным действиям, написано очень немного. Каждый видит в книге то, что хочет видеть. Конечно, существуют издания, по которым стоило бы учиться жить. Но человечество, к сожалению, не обращает на них внимания. В какое бы время в последние годы я не выпустил книгу, где-нибудь обязательно идет война. Но против политической власти, против власти популистов настоящая литература, настоящий роман не может бороться… Недавно один политик обозначил мировую ось зла, состоящую из конкретных стран. И в этих государствах началась война. Люди стали погибать во имя этого популистского высказывания. Это глупо, тупо, но эффективно. А я могу написать красивый и тонкий роман, но это никого не удержит от войны и от убийств. Другой политик утверждает, что солдаты его державы не воюют на территории соседней страны. Это тоже эффективно, но неправдоподобно. Люди настолько сильно детерминированы, что ни один роман не в состоянии переделать их убеждений. Может быть, манифест какой-нибудь изменит их мнение. Хотя пять лет назад во Франции вышел такой манифест о правах человека. Назывался он «Возмущайтесь!» и имел оглушительный успех по всей Европе. Продано сотни тысяч экземпляров – огромные тиражи. И что из этого вышло? И где люди на улицах? Где демонстрации? Где политическая мобилизация? Где проявление гуманистических взглядов? Ничего не происходит. Но до тех пор, пока я могу писать романы, могу создавать свой язык и создавать сильные красивые образы, я буду продолжать писать. Сегодня литература не может влиять на общественную жизнь, как в прошлые времена. Впрочем, если каких-то читателей книга трогает, задевает за живое, это – уже хорошо. Очень важно, когда человек узнает что-то новое о себе.

– Михаил Шишкин высоко оценил Ваш роман. А каково Ваше мнение о современной и классической русской литературе? Вы можете назвать имена русских писателей?

– Я мало знаком с русской литературой. Немного читал Федора Достоевского, немного Льва Толстого, немного Михаила Булгакова. И, конечно же, роман Михаила Шишкина «Венерин волос», который у нас очень известен и высоко оценен. На этом пока все. У меня вообще нет какой-то системы поиска новых книг. Мне нужно почувствовать сильный, поэтичный и драматичный голос, который говорил бы со мной. До сих пор со мной разговаривали немецкие, американские, исландские, итальянские, чешские, боснийские авторы и многие другие, но едва ли русские. Однако я желаю современным русским писателям быть смелыми. Такими, как Михаил Шишкин. Смелость им наверняка пригодится в нынешние времена.

– У каждого писателя есть подсознательные или сознательные ориентиры в творчестве. Существуют ли авторы, творчество которых Вас вдохновляет?

– Да, таких довольно много. Но я боюсь, некоторые из них совсем не известны в России. Во-первых, Фернандо Пессоа – великий португальский писатель и поэт, который умер почти никому не известным, а в восьмидесятые обнаружилась его рукопись «Книги о беспокойстве», и он был признан автором мирового значения. Затем Богумил Грабал, чех, и Иво Андрич, босниец. Еще я очень люблю одного исландского писателя – Йона Кальмана Стефанссона. Ну и разумеется, несколько немецких авторов.

– В предисловии к Вашему роману Михаил Шишкин пишет, что в Европе скоро исчезнет национальная литература в связи с постепенным исчезновением границ. Так ли это? И если появится единая глобальная европейская литература, на каком языке будут писать «глобальные» авторы?

– Национальные языки останутся. Я знаю, о чем говорит Михаил Шишкин. Я сам писал статьи о том, что лет через 20–30 «национальные литературы исчезнут». Но я имею в виду, что они не исчезнут, а просто станут богаче и разнообразнее. Литература глобализируется тематически. Некоторое время назад швейцарскую премию получил автор, действие книги которого разворачивается и в Швейцарии, и в Южной Африке, и на английском корабле работорговцев 300 лет назад. А я получил швейцарскую книжную премию за роман, действие которого развивается в Эльзасе и Лотарингии, Банате, на Дунае, в Австрии. Биографии современных людей многополярные и многослойные. Поскольку сами люди изменились, и современные авторы пишут не только о жизни Цюриха. Мы пишем о людях во всем мире… Вполне возможно, что Михаил Шишкин лет через 20–30 напишет швейцарский роман на немецком языке. И кем он тогда будет – швейцарским автором, российским или просто европейским? Я себя, например, не могу отнести к швейцарским авторам. Место действия моего следующего романа простирается от Нью-Йорка до Дуная. Мне не так важны какие-то национальные параметры, национальные черты. Но при этом писателю надо обладать информацией, языковыми средствами, необходимыми для создания национальной и исторической картины. Не стоит перепрыгивать, скакать по разным странам и народностям. Конечно, можно написать таким способом бестселлер, но он не оставит никакого следа в культуре. Таких книг выходит немало. Я считаю, что будут и писатели, тесно связанные с конкретными национальными литературами, и такие, как я, – транснациональные, общеевропейские.

– Мне показалось, что Ваш роман очень кинематографичен. Он мне напомнил работы Эмира Кустурицы. Снимаются ли фильмы по Вашим произведениям? Планируется ли экранизация «Якоба»?

– Кинематограф, действительно, повлиял на мою манеру повествования. Продюсерам и режиссерам нравится сюжет «Якоба», но они боятся, что это будут очень дорогие съемки. Дело в том, что я создаю объемные образы, описываю человека в его времени, и отсюда наверно появляется эта «кинематографичность». Что значит описывать? Описывать – значит видеть. Звучит просто, но в этом заключается суть человечности. Видеть, слышать, чуять – вот задача писателя. Он должен быть свидетелем мира, участвовать в жизни мира. В основе литературного творчества – всегда устный рассказ. Я не отделяю устного рассказчика от письменного. Такими рассказчиками были наши предки. Они ведь лучше сотен замечательных писателей, что используют бумагу! Хороший рассказчик знает, как нарастает драматизм, он ведет мелодию рассказа, при этом он может не уметь читать и писать. И, возвращаясь к затронутой нами теме, могу сказать, что подобное творчество для меня и является международной глобальной литературой. Литературой без границ. Литературное творчество рождается желанием человека рассказывать собственные истории. То же самое делаю я: просто захожу в мировую реку, в которой все что-то рассказывают…

На своих семинарах со студентами или школьниками я говорю: «Уберите бумагу и ручки, научитесь видеть, слушать, разговаривать. Будьте любопытными, говорите смелые фразы, узнавайте о своих бабушках и дедушках, родителях, о себе самих». Поэтому, когда создаешь естественную живую картину мира, то появляется полифонизм, многослойный сюжет, масса исторических реалий. Все это действительно напоминает кино, но пока я еще не получал конкретных предложений от кинематографистов.

– Сквозная линия Вашего романа – история лотарингского рода Обертинов. Его представители участвовали и в битвах Тридцатилетней войны и сражались на полях Второй мировой. Существовала ли на самом деле династия Обертинов?

– Нет. Но это – типично лотарингская фамилия. Прототипов у моих персонажей не было. Никаких героев из романа не существовало вообще. Но деревня Трибсветтер, описанная в романе, на самом деле существует. Сегодня она называется Томнатик. Там живут потомки швабов – переселенцев из Эльзаса и Лотарингии. Швабами их можно считать условно, так как название они получили, поскольку сплавлялись по Дунаю из города Ульма в Швабии, на юге Германии. Каждая семья из этой деревни знает, из какого места Лотарингии прибыли их предки.

– Как отнеслись жители румынской деревни Трибсветтер к Вашему роману? Получали ли Вы какие-нибудь отзывы от них?

– Да, были отзывы таких людей, которые предпочли бы прочесть о себе героическую историю в фольклорном духе. Но литература не может и не имеет права позволять себе такое. Эти люди не приняли мой взгляд. Ну и пусть. Это их дело. Если им больше нечего делать, пускай возмущаются. Однако очень многим румынским немцам книга понравилась. Это куда важнее.

– Географический и исторический размах Ваших произведений широк. Не окажется ли когда-нибудь в поле Вашего творческого зрения и Россия?

– Нет, это вряд ли. Но никогда нельзя зарекаться. Десять лет назад я бы не подумал, что когда-нибудь возьмусь за роман, действие которого будет происходить в основном в Нью-Йорке. А теперь – вот, пишу.

– В России немногие авторы живут доходами от писательства. Как обстоят с этим дела в Швейцарии?

– Все зависит от того, что понимать под «литературным трудом». Пожалуй, нельзя жить только процентами с продаж книг. Писателю необходимо ездить с выступлениями, встречаться с читателями. Многие прозаики как раз зарабатывают таким трудом. У нас очень хорошая система публичных чтений в библиотеках, в книжных магазинах. В каждой маленькой деревушке есть такое место, где периодически проходят встречи с писателями. Есть литературные дома во всех крупных городах Германии, Австрии, Швейцарии. Кроме того, писателям выделяется много разных стипендий.

– Над чем Вы сейчас работаете?

– Три месяца назад я начал писать новый роман. К этой работе я готовился три года. Я создаю роман, действие которого раскинуто от Нью-Йорка до дельты Дуная. Это – история мужчины и женщины, встретившихся 11 сентября в одной из башен-близнецов. Они выживают после террористического акта. Я рассказываю историю ее семьи и историю его семьи… Мне бы хотелось еще раз подчеркнуть, что массовой, тотальной смерти, убийствам, войнам, революциям человек может противопоставить лишь собственную особую индивидуальную жизнь и таким образом оказать сопротивление творящемуся вокруг злу. Я в этом глубоко уверен и стараюсь отразить это убеждение в своем творчестве.

– Есть ли, на Ваш взгляд, в эпоху сверхпродвинутых компьютерных технологий, фантастических спецэффектов в кинематографе будущее у литературы?

– Литература не испытывает на себе давления современности. Это же, слава богу, не язык программирования, который устаревает через каждые несколько лет. Это вечная повесть человечества, это потребность, необходимость, это разговор с Другим. Литература делает чужое близким, а близкое – чужим. Ей не нужны никакие фокусы, нужны только люди, которые хотят рассказывать, и люди, которые хотят слушать. В этом-то и заключается еще бо́льшая проблема. Множеству людей хочется обязательно что-нибудь рассказать, но у них очень скромные литературные способности. Такие авторы вредят литературе. И множество людей больше не хочет слушать, если им что-то рассказывают не спеша, тонко и многослойно. Но у литературы не существует никакой альтернативы. Если литература исчезнет, останутся только популисты, реклама, потребление. И техника. Черно-белый мир. Двоичный мир. Но жизнь-то – не двоичная, она состоит не из ноликов и единиц. Жизнь гораздо богаче, и потому ей нужны рассказчики.