Как пришла осознанная мысль о том, что нужно из журналистики идти в писательство?

— Я, собственно, и на журналистику пошел только потому, что Литинститут далеко и там конкурс. А точные науки в силу особенностей мозга для меня были закрыты. Тогда я и подумал, что облегченное филологическое образование, которое дается на журфаке, мне подойдет. Вот и окончил. Но журналистская работа оказалась не по мне. Даже когда я состоял в штате многотиражной газеты алюминиевого завода, было неудобно отвлекать людей от их дела, которое я считал заведомо важнее моей работы советского журналиста, тем более, так оно чаще и бывало. По-иному я воспринимал и ведение обзоров, колонок всего того, чем впоследствии занялся. Но, честно говоря, моя жена журналист куда более интересный, она легко может разговорить, «расколоть» собеседника, да и в жанре очерка или проблемного материала мне до нее далеко.

— Вы работаете в жанре иронического фэнтези. Расскажите о нем поподробнее.

— Не могу сказать, что я работаю в каком-то определенном жанре. Две мои последние книги вообще ни на что не похожи из прежде мною написанного. Многим нынешним писателям кажется, будто сочинять ироническое фэнтези легко. Однако для этого нужно немало знать. Сегодня, например, купил двухтомник по древнекитайской истории — «Исторические записки» Сыма Цяня, — обязательно прочту. А современные молодые авторы ничем таким не интересуются. В лучшем случае они друг у друга или у старших товарищей списывают. Гоняют одни и те же сюжеты и образы. В таких условиях трудно найти нечто оригинальное, написанное с целью удивить читателя. В сегодняшнем ироническом фэнтези, как в молодежной моде, главное не выделиться.

— Назовите последнего автора, который Вас удивил.

— К сожалению, это все зарубежные писатели. Хотя Андрей Лазарчук недавно написал прекрасный роман «Мой старший брат Иешуа». Это не фантастика и не история, а, скорее, криптоистория, повествующая о том, как все было с точки зрения Лазарчука. Я знаю, как много материала он перелопатил, поэтому читателя ждет нелегкое, но интересное чтение.

— Вы с Андреем Лазарчуком написали три романа. Это Ваш первый опыт работы в соавторстве? Как шла работа? Расскажите о своих впечатлениях.

— Да, первый. Это было еще в Красноярске. Над всеми романами, кроме третьего (его мы писали отдельно по частям), работали совместно. Обсуждали, вместе придумывали. Не так как теперь принято: фрагмент один пишет, фрагмент — другой.

— И конфликтов не было?

— Почему? Конечно, были! У Лазарчука привычка умножать количество персонажей. А я их по возможности сокращал. Поэтому много крови на страницах проливается.

— Кстати, почему главным героем романа «Посмотри в глаза чудовищ» Вы сделали именно Николая Степановича Гумилева?

— Потому что это в высшей степени симпатичная загадочная фигура. Мы хотели написать оккультную историю двадцатого века. И, когда стали подыскивать персонаж, Лазарчуку на ум пришел Гумилев.

— Текст этого романа изобилует различными ссылками, именами, датами и в целом рассчитан на человека начитанного. Думаете, сегодня фантастика должна быть жанром интеллектуальной литературы?

— Фантастика должна быть разной, но, к сожалению, сейчас она на 99% глупая и бездарно написанная. Мало кто заботится о стилистике, в лучшем случае нынешние сочинители отражают какие-то свои политические воззрения, в худшем — пишут невнятную развлекуху. Конечно, есть и хорошие писатели. Ежегодно на конкурсе «Роскон» из пяти сотен присылаемых романов десяток приличных набирается.

— Расскажите о красноярской фантастике.

— В Красноярске живут и работают Александр Бушков, Алексей Барон, Игорь Поль. Последнего я не знаю, с Бароном мы дружим. У нас есть клуб любителей фантастики. Правда, с тех пор, как из города уехали Лазарчук, Кудрявцев, Сергей Федотов, движение заглохло. Но когда-то мы даже фестивали проводили.

— Фантастика в Сибири чем-то отличается от столичной?

— Нет, это все ерунда. В советское время издательство «Молодая гвардия» пыталось из пальца высосать так называемую сибирскую фантастику. На самом деле ее нет, равно как нет и сибирской литературы. Проза Астафьева и Распутина от прозы Белова и Евгения Носова отличается только территориальной принадлежностью. То есть тем, что действие происходит либо в Сибири, либо в европейской части России. По сути же, описанное крестьянство везде подвергается истреблению, всюду одна и та же боль, одни и те же проблемы. Скажем, в Америке литература Севера и Юга четко разграничены. Допустим, Драйзер на Севере, а Фолкнер на Юге. И в фантастике то же самое. Север — это Стивен Кинг, Юг — Роберт Маккавен (совершенно разный уклад жизни, иной язык, непохожая стилистика). Сибирская же литература не успела сформироваться. В пятидесятые годы выходила серия «Библиотека сибирской литературы», но это были книги, большей частью написанные политическими ссыльными. Мамин-Сибиряк и Василий Иванович Суриков большую часть жизни прожили в Москве и Петербурге. Сибирская литература в дореволюционное время только-только начинала складываться, однако все опять перемешалось, как и везде в Советском Союзе, и ничего из этого не вышло. Остальное же придумывают местечковые идеологи, рассказывающие, будто земля им что-то дает. Есть мозги у человека — будет писать где угодно, а дурака хоть в рай посади, он ничего толкового и там не сделает.

— Но Вы же не будете отрицать, что поэзия Петербурга и Москвы совершенно иная?

— Это совсем другое. В Москве и Петербурге концентрация пишущих людей больше, там сочетаются разные школы, течения, направления. Хотя сейчас не время для поэзии. Например, из всех презентаций на книжной ярмарке серьезная поэтическая была одна — Андрея Дементьева. Кто такой был Андрей Дементьев во времена Евтушенко, Рождественского, Ахмадулиной, Самойлова, Кушнера? Всего лишь автор слов песни «Над землей летели лебеди», не более. Сейчас же он поэт номер один. Удивительно, да и только. У меня же тоже в текстах романов есть стихи, но они несерьезные, пародийные, шуточные. Вообще поэты должны уходить вовремя. Как говорится: «До тридцати почетно быть поэтом. / И срам кромешный — после тридцати».

— И Пушкина убили вовремя?

— Думаю, да. Просто, если бы его не убили, потом был бы Пушкин-историк, романист Пушкин. Он бы это и сам понял, как всякий гений, который четко знает, когда ему и что писать.

— Что для Вас сегодняшняя альтернативная фантастика?

— В Советском Союзе альтернативной фантастики не было (лишь один рассказ «Демон истории»), в то время как на Западе она очень хорошо развивалась. Потому и у нас на нее набросились. Чаще всего альтернатива нашей фантастики заключается в том, что революции не было, царь-батюшка из династии Романовых до сих пор правит, космонавты с благословения патриарха покоряют планеты и так далее. Другие мечтают о том, что с Гитлером не воевали, а наоборот, договорились и всех вокруг победили. Все как в поговорке: дурак думкою богатеет.

Кстати, в одном из интервью Вы говорите о том, что утопию не признаете. Почему?

— Утопия не интересна. Самая лучшая утопия — мир «Полдня» братьев Стругацких. Там если ставятся какие-то задачи, то научные, мировоззренческие. Вооруженных конфликтов между людьми практически нет и так далее. Утопия — бесконфликтное, безмятежное общество — и писать о нем, по сути, нечего. А в основе любого литературного произведения, даже самого плохого, лежит конфликт. Поэтому жанр утопии нигде не прижился. Да и чаще всего утопии — не художественные произведения, а философские.

— Но в то же время сегодня все кому не лень пишут антиутопии…

— Потому что все понимают, что ничего хорошего впереди не будет. Земля не выдерживает такого количества жителей. Обостряются различные религиозные конфликты. Но Россия еще в выгодном положении по отношению к другим странам. Нас не шибко-то хотят завоевать, потому что жить здесь холодно. Ведь Советский Союз потерял именно теплые территории, на которые в свое время претендовала Германия. Немцы же не собирались жить ни на Вологодчине, ни на Урале, ни тем более в Сибири. Мы взяли те земли, на которые никто не позарился. На собственных ресурсах сможем продержаться какое-то время. Еще предвидят грядущую беду с востока. Но и китайцы в Сибири жить не будут — холодно тут и рис не растет. В Красноярске их немало, но заметны они только на китайском рынке, а отдельного района, своего Чайна-тауна нет. Скажем, до революции на Дальнем Востоке, в Иркутске, Красноярске (даже если судить только по литературным произведениям) китайцев было полно, но тогда никто не говорил о том, что они завоюют Сибирь.

— А вот Сорокин написал: останутся две великие державы: русская и китайская…

— Сорокин глупость написал. Вообще в случае с ним произошла трагедия русской литературы. Приехали Вайль и Генис, два неплохих публициста, и все, кого они объявили писателями, начали таковыми считаться. Тут и возник Сорокин.

— А Пелевин?

— Пелевин — другое дело, я его с Сорокиным в один ряд никогда не ставлю. Пелевин по-настоящему талантливый человек. А то, что (судя по книгам) у него затяжной кризис, — это как сказал один поэт: «Трагедия тигра, но не койота».

— Еще Вы как-то говорили, что «реализм — это уродливая культурная мода».

— Да. Реализм возник вместе с соцдвижением, когда все стали жалеть рабочих и крестьян. И начали писать правду об их тяжелой жизни, причем показывая ее наиболее темные стороны. Хотя и труженики по-разному жили, иной рабочий был устроен лучше врача или учителя. А потом метод перешел к коммунистической власти. Только тогда его объявили социалистическим. Но я считаю, пусть документальная литература таковой и остается. Когда мне плохим языком начинают пересказывать то, что я и так вижу, читать это не хочется. Уж лучше какие-нибудь невероятные приключения.

— А как же «мистический реализм» Мамлеева, «новый реализм» молодых писателей, вроде Сенчина, Прилепина?

— Что такое «новый реализм»? У Прилепина обычный реализм. К тому же, если Прилепин учился писать у Леонида Леонова, сколько бы он себя за реалиста не выдавал, со временем его проза изменится. Также я читал и то, что написал Роман Сенчин про общежитие Литинститута (дело в том, что я и сам какое-то время там жил), мне было интересно… А кому еще это нужно? Я не знаю. Что касается Мамлеева… Я не совсем понимаю то, что он пишет. В двадцатом веке вообще появилась масса странных вещей, вроде «Черного квадрата» Малевича, на который все смотрят и думают, может, и правда это что-то гениальное, просто я не понимаю. Я, в конечном счете, хочу, чтобы во время чтения моих текстов у человека настроение улучшалось. И чтобы он задумывался, понимал — надежда всегда есть, а если и ее нет, то все равно нужно быть порядочным.

— Давайте теперь о трилогии. Вы серьезно говорили в одном из интервью, будто в образе непутевого богатыря Жихаря себя описали?

— Ну, что вы. Я просто вывел положительные черты русского характера. И поскольку у русского характера еще масса отрицательных сторон, я ими героя не стал перегружать, иначе бы второй Достоевский получился.

— А как родился Жихарь?

— У меня была сказка про Жихарку, и однажды я подумал, почему бы не сделать этого мальчика героем романа, рассказать о том, как он вырос и что с ним случилось. Еще мне хотелось написать нечто вроде русской «Алисы», чтобы можно было обыгрывать известные сюжеты, стишки и прочее.

— Вы все время удивляете своего читателя. Большая часть Ваших текстов читается легко и весело. За счет чего это достигается?

— Главное — самому должно быть интересно. А еще нужно чувство меры. Мир создается из интересных деталей, которые писатель разбрасывает по всему тексту, и читатель, как в хорошем детективе, сводит все улики и делает свои выводы. Я и сам люблю читать такие книги.

— И последний вопрос. В одном из интервью Вы говорите, что бросили рисовать, писать стихи, только потому, что делали это не лучше всех. Значит ли это, что писательство — честолюбивое занятие?

— Просто я в писательстве выдумал свой собственный жанр и в нем стремлюсь к совершенству. А на остальное, наверное, мне не хватило усидчивости.