Юрий Трифонов: «Моя почва – это все, чем Россия перестрадала»

Юрий Валентинович Трифонов, 95-летие которого отмечается 28 августа, был ключевой фигурой в литературе 70-х годов. При всей сложности и многослойности его прозы и наличию цензуры он во время застоя напечатал все, что написал. О Трифонове рассказывает его вдова — литератор и директор музея «Дом на набережной» Ольга Романовна Трифонова.

На грани невозможного (август-сентябрь 2020, «Читаем вместе»)

Страшный дом

— Ольга Романовна, давайте начнем с детства Юрия Валентиновича, с Дома на набережной, где он жил в 30-е годы с родителями и бабушкой. Он был очень привязан к своему детству, часто вспоминал о нем?

— Нет, не часто, хотя был человеком сентиментальным. Время от времени просил меня проехать на машине по каким-то памятным ему местам и вспоминал эпизоды, связанные с разными уголками Москвы. Но никогда ничего не говорил, когда мы проезжали мимо Дома на набережной. Просил иногда свозить его в Серебряный бор, где была дача, на которой жили всей семьей, еще с отцом и мамой. А Дом на набережной, откуда забрали родителей (Юре тогда было 12 лет), видимо, был такой раной, которая не зажила. Если он и рассказывал про детство, то какие-то печальные вещи. Например, какой жестокой и несправедливой была бабушка (Татьяна Александровна Словатинская-Лурье) по отношению к нему. Как хулиган изрезал ему пальто в школе, а дома вместо того, чтобы высказать сочувствие, бабушка его отругала. Это было вдвойне ужасно, потому что мама (Евгения Абрамовна Лурье) была совсем другой. К ней ходили все мальчишки двора, если были порваны штаны, оторвана пуговица, выбит зуб. Она умела и ликвидировать проруху, и утешить.

— После ареста отца и мамы Юра с бабушкой был выселен из дома, ему пришлось не сладко. Достоевский говорил, что писатель должен пострадать, Трифонову это выпало полной мерой. Когда он решил стать писателем?

— В романе «Время и место» есть эпизод, когда учитель героя, его alter ego говорит: «Вы не страдали, вам еще не о чем писать». Так что эта мысль была ему близка, как и вообще весь Федор Михайлович, которого хорошо знал и любил Трифонов.

А писателем он был, наверное, с детства. Он вел дневник с восьми лет. Описывал в нем свои сны, делился впечатлениями от книг, описывал свою жизнь. В 8 лет он написал: «Почему я чувствую только за себя, а не за маму, за папу, за Галку?». Это поразительная запись для ребенка. Так что он ощущал себя писателем. И даже пытался писать под влиянием Михаила Зощенко, которого он очень любил и замечательно читал вслух.

«Буду писателем!»

— В Ташкент, где они с бабушкой были во время войны, эвакуировали многих писателей. Он с кем-то из них там был знаком?

— Познакомиться там с ними он не мог, потому что в эвакуацию ехали по линии бабушки, старой большевички. Круг общения в Ташкенте был у Трифонова другой, не писательский. Он работал на заводе гвоздильщиком – это самая тяжелая низкоквалифицированная работа.

— В Литинститут, куда 17-летний Трифонов принес стихи, он был принят на отделение прозы. Что дала ему учеба в Литинституте? С Фединым и Паустовским, которые руководили его учебой, он сохранил близкие отношения?

— Учеба дала ему очень много. И Федин, и Паустовский были замечательными учителями и настоящими писателями. В Литинституте он приобрел друзей на всю жизнь. Это были Лев Гинзбург, Боря Слуцкий. Когда начались нападки на Федина, Юрий Валентинович защищал учителя. Написал к его юбилею замечательную статью. Федин не только был его крестным отцом, передав роман «Студенты» А.Т.Твардовскому, но и оставил его в семинаре, хотя полагалось отчислить, потому что он скрыл, что его родители были репрессированы.

— Отношение Трифонова к Богу эволюционировало?

— Это очень важный вопрос, ответа на который у меня нет. Но ответ можно найти в его произведениях, в которых, как бриллианты, сверкают моменты почитания веры. Когда в «Старике» один священник подходит и дает кусок сахара герою в знак благодарности. А незадолго до смерти был такой случай. Трифонов не был меломаном, а я меломанка, и у меня была пластинка с записями болгарского певца Бориса Христова. Христов исполнял гениальное песнопение Павла Чеснокова «Жертва вечерняя», великую музыку. Юрий Валентинович все время слушал эту пластинку незадолго до смерти.

— Кто был его любимым писателем, поэтом?

— Он очень любил поэзию, блестяще знал ее. У него собрана потрясающая библиотека поэтов. Он дружил с поэтами и очень дорожил этой дружбой. Я говорю сейчас о Борисе Слуцком, которого Трифонов очень высоко ценил и как друга, и как человека, и как поэта. Константин Ваншенкин был его другом. Любил и цитировал Иннокентия Анненского, Владислава Ходасевича, блестяще знал поэзию Серебряного века. Конечно, любимейшими его писателями были Толстой, Чехов и Достоевский. В его библиотеке есть полное собрание сочинений Чехова, абсолютно зачитанное. Достоевского он читал очень много, внимательно и часто цитировал. Очень волновался, чтобы мы не пропустили очередной выходящий том полного собрания его сочинений. У него есть статьи и о Толстом, и о Чехове, и о Достоевском.

— Его работа над каждой вещью была полным погружением в эпоху, работой в архивах, скрупулезным поиском материала?

— Он был, конечно, великолепным историком, исследователем, архивистом. Я поражаюсь, например, как написано «Нетерпение». Там любой факт можно проверить в архивах. Это колоссальная работа. Он знал эпоху навылет: начиная с меню праздничных обедов у царя или детали переписки Александра II с Екатериной Долгоруковой, заканчивая деталями встречи народовольцев где-нибудь в Липецке. Он любил историю. Незадолго до смерти написал замечательную статью «Тризна через шесть веков» к юбилею Куликовской битвы. Там необычайно мощная гуманистическая идея: статья заканчивается цитатой из Ипатьевской летописи с плачем и по русским, и по татарам.

— Юрий Валентинович много ездил по миру, общался с читателями, ему писали письма. Это было ему нужно или тяготило его?

— Он, как настоящий русский интеллигент, всегда отвечал на все письма. Его тяготило другое — когда просили прочитать вышедшую книгу. Во-первых, потому что это отвлекало от работы. Во-вторых, потому что он боялся подорваться на чем-то. И не случайно. Один из его тогда преданных учеников, А.Проханов, потом, за его спиной говорил довольно неприятные вещи. А по прошествии времени просто стал писать ложь. Трифонова заваливали книгами с дарственными надписями, с надеждой, что будет отклик, желательно публичный.

Тексты рождались, как музыка

— Он писал каждый день, было много набросков, черновиков?

— Писал каждый день, рано утром. Черновиков не было. Его дар в этом был сродни поэтическому. Эти тексты рождались, как музыка. И даже если он правил их, то правка была минимальна. Он беспощадно вычеркивал ненужные слова черным жирным фломастером.

— Московский цикл был очень популярен, книги Трифонова невозможно было достать, тем более что печатались они небольшими по тем временам тиражами. Это не нынешние 2-3 тысячи, но 30-40 тысяч по тем временам было немного. Как вы ощущали его популярность?

— Да, я даже удивляюсь, что так быстро сейчас его забыли. Правда, этому очень способствовали братья-писатели. Если Трифонова нет, то меняется масштаб. Наверное, это какая-то писательская ревность. При жизни популярность была огромной. Мы шли с ним к поезду. Подземный туннель в Кельне. Один человек остановил нас и спросил: «Вы Трифонов?» Оказалось, что это немецкий журналист. Он прибежал к нам в вагон и быстро на ходу взял у него интервью. Я до сих пор сталкиваюсь с его поклонниками в самых неожиданных местах.

— Но к сожалению, книг Трифонова сейчас нет в магазинах.

— Его дочь запретила издавать его книги. Последнее издание было лет десять назад. Четыре тома и пятый том «Московские повести». Дочь судилась с издателями за гонорар, отсудила большую сумму. И теперь они даже не приближаются. Многие хотели бы переиздать его книги. Я говорю, сначала обратитесь к Ольге Юрьевне. И больше звонков не поступает.

— О нем писали Галина Белая, Наталья Иванова, другие достойные критики. И тем не менее ему не хватало умного критического разбора его произведений, или это не так?

— И Белая, и Иванова писали уже после его смерти. В 70-е другие критики писали кислые статьи под заголовками «Прокрустово ложе быта» и тому подобное. Но были очень хорошие статьи в западной прессе, особенно в немецкой. О его творчестве написано очень много книг – в Америке, в Дании, в Германии. Он не был обижен. Не говоря о том, что Генрих Белль выдвинул его на Нобелевскую премию. Это было неожиданно и очень лестно. Трифонов — большой поклонник Белля. Их вкусы были схожи. Будучи в Кельне, мы пошли вместе с Беллем и его супругой на выставку Пауля Клее, которого Юрий Валентинович очень любил. У выхода, как всегда, бывает маленький киоск с плакатами. Я предложила, чтобы Белль и Трифонов, не показывая друг другу, купили бы плакаты, а потом показали, кто какой купил. Им понравилась идея, они купили по репродукции, и когда развернули, мы ахнули. Это была одна и та же картина — «Дороги большие, дороги маленькие».

У Юрия Валентиновича были большие шансы получить Нобелевскую премию в 1981 году. После его смерти Нобелевский комитет пригласил меня в Стокгольм. Они спросили, хочу ли я посмотреть, что такое подготовка к Нобелевской премии. Но времени у меня было очень мало, все дни были плотно расписаны. Они вручили мне ключ, чтобы я пришла туда ночью. Когда мы пришли, нам показали два шкафа, доверху набитые папками. Там были рецензии, отзывы, анализ – все, что предшествует Нобелевской премии. И шансы у Юрия Валентиновича были велики, хотя бы потому, что его выдвинул Белль, репутация которого безупречна. Белль выдвинул его на 1981 год, за «Нетерпение». Но Трифонов умер в этом году.

Подальше от начальства

— Он посещал ЦДЛ, был частью литературной богемы или сторонился, любил одиночество?

— Он очень любил ЦДЛовскую жизни, много говорил по телефону с друзьями, дружил с Натальей Ильиной. Лев Гинзбург был его задушевным другом, и вообще эта литературная жизнь и события были ему интересны, и он посвящал им много времени.

— Его отношение к городу было каким-то особенным, он хорошо знал Москву. Водил вас по каким-то «своим» местам?

— Да, я помню, мы ехали с ним в машине, был мартовский день, слякоть, мгла. И я, рисуясь, сказала: «Я не люблю Москву». Он даже от меня отшатнулся и сказал: «Но ведь это ужас – жить в городе, который не любишь». Он очень любил Москву, очень хорошо ее знал.

— Пытались ли сильные мира сего идти с ним на сближение?

— Начальства сторонился, был очень независим, смел. Я очень хорошо помню, когда решили подписывать письмо против Солженицына, на котором оскоромились многие даже очень приличные писатели. Сначала ему позвонил сотрудник «Литгазеты», потом кто-то рангом выше. Трифонов сказал, что подписывать не будет. А потом позвонил секретарь Союза писателей и таким барским тоном сказал: «Что это вы, Юрий Валентинович, выкаблучиваетесь?» Трифонов сказал: «Как писать гадости обо мне, вы первые, и хотите, чтобы я гадость совершил? Нетушки, не будет этого». И положил трубку. Письма он не подписал.

— Он ведь очень любил спорт?

— Он и женился на мне потому, что я понимала его страсть к спорту. Был чемпионат мира по хоккею, наши играли с чехами. Я возвращалась откуда-то, и он обещал встретить меня в аэропорту. Прилетаю в Домодедово, он не встречает. А тогда это была такая глушь, ни такси, ни автобусов. Я кое-как доехала на попутном грузовике. Когда вошла в квартиру, то сразу услышала комментарий матча. Юра открыл дверь с безумными отсутствующими глазами и пошел смотреть. Я села рядом и стала смотреть вместе с ним. А потом, много лет спустя я его спросила: «Когда ты решил на мне жениться?». Он ответил: «Когда ты приехала, не сказала мне ни слова упрека, а пошла смотреть вместе со мной хоккей».

Они очень любили смотреть матчи вместе с Андреем Петровичем Старостиным. Он приезжал к нам на дачу. Я сначала сидела с ними, а потом поняла, что я им мешаю. Они иногда, комментируя, переступали через нормативную лексику. Андрей Петрович реже, а Юрий Валентинович позволял себе.

— Возможно, репортажный стиль пригодился ему и в писательстве. Он обращал такое внимание на детали.

— И еще сама психология спорта, людей спорта. Их мужество, выдержка. У него есть очерк про человека с серебряным молоточком. Чемпион по лыжным гонкам вспоминает, как преодолевается мертвая точка. Когда кажется, что вот-вот упадешь и уже не встанешь. Это было очень важно для Юрия Валентиновича – преодоление мертвой точки. Когда уже нет ни сил, ни возможностей, и вдруг силы откуда-то появляются и становится возможным последний рывок. И в жизни это тоже для него было важно.

— Одни критики говорят о полном разочаровании Трифонова в революции, а другие (Дмитрий Быков) – о том, что героика 20-х годов его завораживала. Как вы думаете, кто ближе к истине?

— Мне кажется, и то, и то. Это очень деликатная грань. Его отец был участником революции. Но он был и участником расказачивания, будучи донским казаком. А потом и сам пострадал, его расстреляли в 1938 году. В эпиграф к «Отблеску костра» Трифонов взял строку из песни: «Нас еще судьбы безвестные ждут». Ответ он дал в романе «Старик», написав беспощадно про расказачивание на Дону. Это тоже фантастическая работа архивиста. Там ведь все эпизоды, все факты – это правда. А дружба революционера и бандита – это очевидное влияние Достоевского. Но так было в реальности. Ставрогин и Федька Каторжный в «Бесах». Революция не могла быть без людей бескорыстных и святых. Но после святых и идеалистов приходят упыри.

— Какой свой замысел он не осуществил?

— Он хотел написать роман об Азефе. А написать его было невозможно без исследования механизма прихода большевиков к власти. Он собирал материал, но понимал, что тогда это абсолютно невозможно было напечатать. А вообще я думаю, что ему повезло. Потому что все, что он написал, было напечатано, но когда он написал «Время и место», то сказал: «Ты деньги экономь, потому что нам предстоит неизвестно сколько жить без гонораров». Перед ним выросла стена.

 

 Маргарита Кобеляцкая, «Читаем вместе» номер август-сентябрь 2020 года