– Начинаем строго по списку Ваших предпочтений – Самуил Яковлевич Маршак, которого вместе с Вами радостно назвала бы, наверное, еще пара миллионов читателей.
– А можно мы сначала про другую книжку, которую ни в одном магазине не купишь?
– Давайте попробуем.
– Эта книжка была выпущена в 1990-е годы, которые не во всем «лихие». И была выпущена неправильно…
– Это как – неправильно?
– Ее выпустили без номера ISBN. А если нет ISBN – книгу нельзя продавать в магазинах.
– Что за книга такая загадочная?
– Она есть в моем списке, но поставил я ее не в начале. Называется «Любимые стихи моей прабабушки, когда она была маленькая». Регулярно ее выкупаю в одном тайном месте. Там на пачках книг женщины бескорыстные сидят и никак распространить не могут. А я приезжаю к ним, покупаю – и потом дарю (или спонсоров – уж каких есть – привожу). Это волшебная книжка! Она очень аскетично, стильно издана. В ней классика русской поэзии для детей. Оказывается, с детства знакомое нам «Раз, два, три, четыре, пять, вышел зайчик погулять» имеет автора с простой русской фамилией Миллер, Федор Миллер. Оказывается, «В лесу родилась елочка, в лесу она росла» написала гувернантка Раиса Кудашова, и про нее здесь подробно написано. И про других замечательных поэтов – и А. Пчельникову (Августа Цейдлер), и Сашу Чёрного… Вот книжка, не сочтите за пафос, которую, я уверен, стоит иметь в любой российской семье, где подрастают дети.
– Наверняка Маршак одобрил бы эту идею.
– Да, пора: Маршак. У меня до недавнего времени была старинная книжка, она теперь в распоряжение дочери перешла, – Маршак «Стихи, песни, загадки». Я с ней рос и в ее атмосфере живу доныне… «Вот какой рассеянный с улицы Бассейной…», «Вместо шляпы на ходу он надел сковороду…» Спросите меня – как в проекции на сегодняшние реалии это может быть?
– Как?
– Ответ: а ведь такие рассеянные персоны «кое-где у нас порой» руководят целыми регионами и надевают сковороду на голову народа. А тогда меня еще сразу взволновало, как же так – не смогли найти этого героя – «знак ГТО на груди у него», так ведь их «много плечистых и крепких…» Вскочил человек на подножку трамвая, и все, не нашли его… Чтобы поощрить. Но все же и тогда, взращивая в себе вовсю честолюбие, тщеславие и прочие суетно-мелкие достоинства, я уже смутно понимал, что неправ: надо бывать и скромным героем! У Маршака это дано ненавязчиво – основы тогдашнего советского воспитания. И стихи хорошие, легко запоминаются… Говорю намеренно как обычный читатель… Потом я открыл, как блестяще он переводил… И Бернс в нашу культуру, в мое «массовое» сознание вошел именно в переводах Маршака.
– Шотландец Роберт Бернс стал русским поэтом…
– Вот и я о том же…
«Пробираясь до калитки
Полем вдоль межи,
Дженни вымокла до нитки
Вечером во ржи…
И какая нам забота,
Если у межи
Целовался с кем-то кто-то
Вечером во ржи!..»
Или там, еще жизненней:
«Любовь и бедность навсегда меня поймали в сети.
По мне и бедность не беда. Но есть Любовь на свете…»
– Дочке Маршака читали?
– Пока готовлюсь…
– Сколько ей?
– Пять с половиной. Я тоже пишу ей стихи. Так, в жанре отцовской графомании:
«Единственная красавица,
Чьи планы на выходные
Пока что я знаю точно,
Это моя дочка!..»
Или вот:
«Есть дело срочное
И не пустяшное –
Пуститься с дочерью
Во все мультяшкие…»
– Маршак – первая любовь, Александр Блок следующая?
– И пожизненная… Когда я рос, страшно сказать, но почти все советские мальчики писали стихи. Особенно, когда наступала долгожданная пора войти, наконец, в этот манящий мир Отношений, и каждый открывал для себя: «Боже, какие же мы разнополые!..» Да и по святому поводу первой любви… Но дальше те же нормальные мальчики вовремя завязывали с этим несовременно-неприоритетным занятием – стихотворчеством. А наиболее наивные и простодушно-упертые сделали это своей профессией. В 14–15 лет я, «как все», уже начал: «первый снег, шорохи камышей, луна-луна»…Но когда я стал читать Блока… Как после этого можно было про первый снег и прочий набор для начинающих?! Но по-своему я еще долго не мог… Я открывал для себя Блока на разных этапах жизни. Уже вне программы по литературе с поэмой «Двенадцать» и цитатой про «музыку Революции»… Так, благодаря «Некрополю» Вл. Ходасевича узнал о его смерти – он жил как поэт, и умер как поэт, просто потому что не мог жить дальше, в 41 год… Он совершенный, потрясающий поэт.
А давайте не по моему списку пойдем, а по принципу ассоциаций?
– И какая у Вас ассоциация после Блока в Домодедово?
– Я недавно был приглашен в очень хорошую программу «Игра в бисер» на канале «Культура», которую ведет поэт и культуролог Игорь Волгин. Я ведь когда-то занимался в его студии «Луч» при МГУ, и мы дружим. В этой же «Игре» на глазах телезрителей «спецы» препарируют известные литпроизведения. Мне досталась книга из нашего списка – «Золотой теленок» Ильфа и Петрова.
– Почему же не «12 стульев»?..
– Кстати, есть мнение, что наиболее раскованно, не стесненно ни внутренней цензурой ни установками извне, были написаны как раз «12 стульев»…Но я считаю, что «Золотой теленок» более знаково-драматичная вещь… Мне Остап Бендер представляется даже трагической фигурой эпохи, и я раз и навсегда впечатлен исполнением этой роли в знаменитом фильме Сергеем Юрским – да именно он, такой обаятельный мошенник, но не только…Особенно на фоне иных сегодняшних деятелей, в ком ни капли обаяния, одно «анти-»…
А еще, задолго до появления слова «креатив», каким креативным был Остап Бендер, правда? А его импровизационное соответствие любой ситуации!? Смотрите, вот под вполне советским лозунгом «Автопробегом по разгильдяйству и бездорожью» они на своей «Антилопе Гну» едут сквозь города. И вот попадают в толпу журналистов и автолюбителей. Бендер начинает отбиваться, отвечая на вопросы. Не откажу себе в удовольствии процитировать слегка по памяти: «К Остапу протиснулся молодой человек шоферского типа и спросил:
– Как остальные машины?..
– Отстали, – равнодушно ответил Остап. – Проколы, поломки, энтузиазм населения. Все это задерживает.
– Вы в командорской машине? – не отставал шофер-любитель. – Клептунов с вами?
– Клептунова я снял с пробега, – сказал Остап недовольно».
Вот это мгновенное «Клептунова я снял с пробега» почти гениально… и постоянно вспоминается мне в опасных буднях публичного пространства…
А сколько, говоря продвинуто, мемов, слов крылатых, сколько поговорок родом из этих книг! Это же был разговорник интеллигенции времен советских кухонь: «Пиво только членам профсоюза», «Я вижу, как вы бескорыстно любите деньги…» Каждый вспомнит свое. А я – то время, когда молодые литераторы интеллигентского круга использовали язык от Ильфа–Петрова…
Вот я в новой своей «Книге № 1 НОУ-ХАУС», которая тоже есть «книга моей жизни», предлагаю мастер-класс по оптимизации и дебанализации повседневных отношений, и в частности, как скомплиментировать женщину? Ведь, по мне, комплимент – это правда, высказанная даме публично и – лично… Но какой образец «авторского» комплимента Бендер предъявил Зосе Синицкой: «Вы нежная и удивительная». Я мягко призываю оценить все красоты стиля/языка в «Золотом теленке», остроумие, иронию…
А есть еще записные книжки Ильфа. Я имел честь дружить с его дочерью Александрой Ильиничной, она подарила мне ценнейшее издание «Из записных книжек». В них есть много чего разобранного на цитаты («Край непуганых идиотов. Самое время пугнуть» и т.д.) Но был еще просто его дневник, ничего веселого… Вот Ильфу 34 года, болен чахоткой. Страшная в своей простоте запись – вспоминаю каждый апрель: «Такой весенний ледяной апрельский вечер, что холодно и страшно становится на душе. Ужасно, как мне не повезло». И это последние слова в его дневнике… И это другая сторона фееричной книжки «Золотой теленок»…
– Двигаемся дальше – у нас на очереди Апдайк, Сэлинджер и Вулф…
– Я объединил три книги, которые в ту пору, когда я их открыл, были, с одной стороны, дефицитные, а с другой – модные, что взаимосвязано…
– И как добывали?
– У мамы моей гениальной было все схвачено, все основные книжные (и не только) интеллектуальные деликатесы той эпохи в наш дом поступали бесперебойно… «Кентавр» американца Джона Апдайка – книга не только очень модная, но и, что главное, очень качественная. Жизнь главного героя, юноши, как он входит в мир чувственности, когда не просто девочка нравится и хочется донести ей портфель, но от нее ждешь другого и – главного… Как это подано, переживания его… плюс еще эта параллель с кентавром… и это вот, когда в учителя попадает стрела, и он бредет, истекая кровью… Отличная, классно переведенная вещь, которая осталась навсегда. Была еще куда более модная книга – «Над пропастью во ржи» Сэлинджера.
– Герои нашего проекта очень часто ее называют…
– Да… А все ли они, кстати, сообщают о такой примете «того времени»: при поступлении в театральные вузы (о, это отдельные драмы и трагедии!..) было модно/принято в качестве прозаического отрывка читать из Сэлинджера «Над пропастью…» А книга, которая меня реально потрясла, «Взгляни на дом свой, ангел» Томаса Вулфа. Там, если сразу о главном, сильно, бесподобно точно и поэтично/драматично показан процесс освоения молодым человеком мира. Это всегда конфликт с ним, ибо мир никогда не оправдывает его ожиданий… Вот слова из романа, которые время от времени без спросу вспоминаются: «Все изысканное и прекрасное в человеческой жизни всегда тронуто божественной порчей». И еще там культ любви к брату Бену, который умирает – так пронзительно описано. «Братская» тема слишком аукнулась с моей личной ситуацией во взрослой жизни… Юджин, главный герой, жалуется брату, который уже с небес с ним разговаривает: «Я забыл имена. Забыл лица. Помню только мелочи. О, Бен, где мир?» – и получает ответ: «Твой мир – это ты». Простая мысль, может быть, пафосно звучащая сегодня, но мир – это ты…
Я как-то написал стихи, с которыми не согласился один читатель, на которого нескромно ссылаться, это Валентин Гафт, с кем мы, кстати, недавно вместе выступали. А так регулярно обмениваемся новыми стихами по телефону. Он всегда очень бурно оценивает, если что-то ему нравится. Или – не нравится. Например, весьма одобряет юношеское одностишие «Я помню всех, кто не перезвонил». А то, что я вспомнил в связи с приведенным из Вулфа, ему решительно не нравится…
– Что именно?..
«Считайте, что я истиной владею,
Иные, впрочем, мнения терпя.
Я утверждаю, нет такой идеи,
Нет и не может быть такой и-де-и,
Ради которой стоит сжечь себя».
Гафт говорит: «Старик, с тобой не согласятся очень многие». Ну, что значит – не согласятся…
– А ради любви?
– Сжечь себя? А чем, кстати, любить тогда?..
– Как-то это слишком рассудочно, значит, не такая любовь…
– Я написал стихи, которые когда-то начинались так: «На исходе 20-го века…» Потом так: «На заре 21-го века…» А сегодня:
«И в разгар 21-го века,
Когда жизнь непосильна уму,
Как же нужно любить человека,
Чтобы взять и приехать к нему».
– Вот я и догадываюсь, что это не совсем та любовь… А мы с Вами плавно, то есть планово переходим к «Молодым львам» Ирвина Шоу…
– Да, в свое время захватывало, с каким мастерством авторским поданы разные судьбы героев по обе стороны схватки: один нацист, другие в американской армии… Где моего героя – молодого американца Ноя – травили как еврея. И там дело было не только в так называемой дедовщине. Меня больше всего, да и на всю юность, впечатлило, когда он выходил драться один на один, и дрался раз за разом, был снова бит, но и весь в крови выходил снова биться за свое достоинство, пока не победил. Это было уже не физическое противостояние, а, как говорят, на морально-волевых, но вел дух…. Он именно силой духа своего победил. «Молодые львы» вещь чуть более поздняя в моем чтении. Перехожу к книжке, которую я постоянно перечитываю, а ее не все знают, но это, увы, нормально.
–Догадываюсь, что речь идет об «Алхимии слова» Яна Парандовского.
– Да, суперкнига польского прозаика-эссеиста о привычках и обыкновениях писателей. Недавно с ней аукнулось печальное событие. Я в свое время обратил внимание – а начал-то я читать с предисловия…
– Какой Вы, однако, правильный читатель, оказывается – начинаете по всем правилам, с предисловия…
– Да, был прилежным и наивным…Я ведь когда-то и читательский дневник вел!.. (Сейчас-то я правильный куда иначе…)
– Вы вели читательский дневник?
– Вел. Старшеклассником. Самая ненавистная книга – «Новая Элоиза» Руссо, я так долго ее читал, и было так скучно, но, видимо, полезно… Как принято считать.
– Что за трагическое событие, связанное с «Алхимией слова»?
– Прочитал я предисловие и думаю: «Как блестяще написано!». И запомнил имя автора. А в зрелости нас с этим человеком связали теплые отношения, и не только светские – почти дружеские… Мы на одних сценах выступали, в одних программах участвовали… Он любил повторять мой пародийный экспромт, ему посвященный: «Иное дело – Россини!..» Мы с ним даже загородными соседями были, чем не успели злоупотребить. Потому что недавно его не стало – это Святослав Бэлза. Это было его предисловие. Каким он был блестящим и положительным человеком! В «Алхимии слова» столько познавательного, не все запомнишь с первого раза, так что книгу эту стоит перечитывать. Меня чувственно взволновала и стала двигателем интереса ко всей книге глава про «чаистов» и «кофеистов», про писательские предпочтения чая и кофе. Кто что пил, пример с Бальзаком уже избитый – сколько он там чашечек кофе в день выпивал?
– По легенде – сорок чашек. Что же Вас чувственно волновало?
– Смотрите, я рос еще в пору дефицитов не только на книги. Банка кофе, доставаемая мамой, – это было что-то чрезвычайное. И утром выпить кофе… и еще днем… и на ночь, что могло дать и обратный эффект… Кофепитие было уже сладко представить и размечтаться…
–У Бальзака сорок порций и резонный вопрос – где достал?!
– Примерно так. Я никогда не курил, это сейчас только сигары, а тут утро, чашка кофе и сидишь себе, как бы куришь. Ключевые слова из интервью Бродского, когда ему врачи запретили курить после первого инфаркта, он изрек фразу, которая меня погубила на время. «Ну, если утром, после чашки кофе не выкурить сигарету, для чего тогда вообще вставать?!» Представляете, чуть не начал курить. Ну, в армии покуривал – это было актом ностальгии по Москве. Я в Ленинакане на советско-турецкой границе после института служил. Как я уже пародирую себя для интервью, после окончания пединститута вместо советской школы я попал в советскую армию, что стало удачей для советской школы. Тем не менее, отношение к учителям как к людям совершенно в России стоическим и зачастую святым, у меня только окрепло. Считаю, сегодня в России быть учителем и музейным работником – это не работа, это служение.
– В Вашем списке много поэтов…
– Но ведь, скольких еще – любимых – я не успел упомянуть! От Аронова до Дидурова… Но вот, например, поэта Николая Глазкова я не имел чести знать лично… самобытный был человек. У Глазкова есть немерено прекрасных стихов – ну, по памяти:
«Затем, чтоб как деревья и трава,
Стихи поэта были хороши,
Учиться надо складывать слова,
А не кичиться сложностью души».
Очень люблю его стихи. Кумиры моей юности Евтушенко и Вознесенский, наверное, последние поэты, которые являли собой некую гармонию – в моем юношеском понимании. Слава, любовь женщин, самостояние (про благо уж и не говорю) – вот что значит быть в России знаменитым «больше чем поэтом». И это все на примере Евтушенко и Вознесенского. Так я был наивен, ибо молод. Мне «выстраданно» повезло: с кумирами детства я в зрелости подружился, более того, они мне стали друзьями и старшими коллегами, оказали уважение… Евгений Александрович даже статью написал «Наш Сострадамус». (У меня просто есть одностишие: «Да, я пророк, но я же Сострадамус!..»)
– Среди Ваших любимых поэтов есть не самые известные, а сейчас, можно сказать, почти забытые, скажем, Евгений Винокуров. Если кто-то и вспомнит, то песню про Сережку с Малой Бронной и Витьку с Моховой…
–Да, увы… А я был одно время «болен» Евгением Винокуровым. Я даже в девятом классе сбегал с урока, чтобы постоять на улице Фурманова, и думал: «Где-то здесь живет поэт Винокуров». Правда, потом выяснилось, что на той улице он уже не жил. А я стоял и «проникался»… Я очень любил такой конкретный, вещный мир Винокурова, у него были такие точные детали… Я много чего помню из него, но такое стихотворение навернулось, не типичный для Винокурова верлибр. (Мне, конечно, когда-то по незрелости казалось, что верлибры – если грубо – нерифмованные стихи – соблазн простого писания. А хороший верлибр редкость, написать его, так сказать, непросто, чтобы золотой баланс был, и тайный темпоритм, и компенсирующая образность… Еще шутили тогда, что мечта поэта – две тысячи строк верлибром по рубль пятьдесят строка. Искус нерифмованной поэзии проходят все.) Так вот, у Винокурова есть такой верлибр:
«Я видел, как машина сбила школьника, шедшего с экзамена. Он лежал, закинув руку. На заголившейся руке, высоко, чернильным карандашом была написана формула… Я жил…(пропускаю, забыл пару слов) Я смотрел поверх людей, домов, облаков. А жизнь бывает проста и страшна, как эта формула».
А Винокуровым я побредил, но потом как-то ушел в другую сторону. Но факт, что отрочество/юность/молодость – время самого идеального чтения, куда уже никогда не вернешься. Я про себя говорю. Поэтому периодически вспоминаю тот самый анекдот, политкорректно опуская национальность абитуриента, который в ответ на вопрос экзаменатора, читал ли он это, читал ли то, отвечает с легким возмущением: да нет, я не читатель, я писатель. Это многое объясняет и про мою нескромную персону.
–Вы-то как раз, как выясняется по ходу нашего разговора, и читатель, и писатель. Читательский дневник добровольно вели… У меня пока не было знакомого человека, который бы вел читательский дневник. Это выдающееся качество.
– Салютуя известным стихам Дмитрия Александровича Пригова, Вы меня еще на фотографии в матроске не видели!..
– Маяковский?..
– Ранний Маяковский. Замечательный! Я помню, какое на меня, мальчика, произвело впечатление то, как артист Александр Лазарев читал «Облако в штанах». Это самый «ранний» Маяковский. Владимир Маяковский реально опередил свое время, не только в плане рифм и своей сверхверсификации… И те стихи, которые все по школьной программе проходили, они тоже не так «однозначны»… А вот, смотрите, каков Маяковский ранний:
«Я сразу смазал карту будня,
плеснувши краску из стакана;
я показал на блюде студня
косые скулы океана.
На чешуе жестяной рыбы
прочел я зовы новых губ.
А вы
ноктюрн сыграть
могли бы
На флейте водосточных труб?»
И знаменитая маяковская лесенка тут очень важна при чтении вслух…
– Теперь у нас в списке все очень серьезно – выразительный переход от Маяковского к Фицджеральду – «Ночь нежна». И почему не «Великий Гэтсби»?
– «Великий Гэтсби» – нет, и не потому, что он был у нас в институтской программе… Для меня – «Ночь нежна». Там все так чувственно описано, и переведено конгениально… Как тонко переданы отношения Николь и Дика Дайвера. Как мужчина, ну, не скажу, что создал из ребра своего, но все же сделал, вывел женщину на орбиту жизненную, и вот стал ей не нужен… И в последний раз предстал читателю избитым в полицейском участке чужой страны, спивающимся… Как женщина может создать мужчину и как она может его разрушить, и как он может стать ненужным, а жизнь уже идет по нему катком дальше… Архетипически. Эта история любви трагическая: Дик Дайвер и – вот кто пришел ему на смену… Как говорил мне, юному, Алексей Дидуров, когда я с ним делился своей безответной любовью, которая тоже благо: «Жизнь всегда тебе покажет, на кого тебя меняют, и ты еще увидишь…» Так и получилось, кстати, спустя годы, и не потому, что должно было сойтись мистически…
– Это Вы уже про себя?
– Можно, я прочитаю одно стихотворение? Называется «Свободный художник». Правда, это свое/мое…ничего?
«Ты пришла к нему, – нет, не моделью,
На ветру его взгляда дрожишь.
Он – художник свободный
Предельно
От всего, чем пока дорожишь.
Обожаешь, а он предсказуем:
Рисованья искусство любя,
Загрунтует тебя поцелуем
И – опять нарисует
Себя.»
– Не расслабляйтесь, пожалуйста, у нас еще список не завершился…
– Не-не, я не расслабляюсь. Хочется резко уйти в сторону, чтобы еще более праведно вернуться к списку…. Вы знаете, мне мало помогали. Но всем, кто помогал, кто помог хоть чем-то, я был деятельно благодарен и ни с кем не расстался неблагодарно. Хотя в тренде нашего времени неблагодарность, я об этом в своей новой «Книге № 1 Ноу-Хаус» пишу. Самое пошлое, что может быть, – это неблагодарность. Не себя ставлю в пример, ни в коем случае… Просто у меня ощущение безвкусицы от неблагодарности. Людям, вместо того, чтобы нести груз благодарности, легче наплевать в душу, асимметрично ответить человеку, который им сделал добро… Как сказал Андрей Синявский, у меня стилистические разногласия с такими людьми. Но мне помогали. Хочу назвать имена. Допустим, Римма Казакова, Олег Дмитриев – люди, которых я хоронил… С Риммой разговаривал за сутки до ее ухода. Менее известный Владимир Карпенко, известный поэт и наставник Лев Адольфович Озеров. Вот это было приоритетом – получить врезку к подборке. Чтобы тебе написали в ней, что «молодой поэт Вишневский, отслужил в СА, работает…» и так далее. Мне писали. Игорь Волгин тот же, другие хорошие люди. И благодарность осталась. Поэтому я не имею права не помочь, когда кто-то обращается. Не часто, но бывает.
– Открытия случаются, настоящие, без дураков?
– Я не так давно открыл для себя поэтессу Яну Акулинину, из Липецкой области. В 18 лет она уже писала очень хорошие стихи. Сейчас она в Москве, уже достаточно известна, и книжки выпустила… А началась для меня с очень раннего стихотворения, написанного, что характерно, от лица мужского пола…
«Я подошел к этой девочке с бантом,
Мне уходить не хотелось.
Я пил «Балтику», она – «Фанту»,
А планета вертелась…
Я говорил этой девушке тихо,
Чтобы ко мне присмотрелась,
Но мне она отвечала так лихо,
Что планета вертелась…
Если б вы знали, какою ценою
Я поплатился за смелость,
Но эта женщина будет со мною,
Чтобы планета вертелась…»
Щелк!.. Поэзия, здравствуй, это Ты… Почему меня слегка потрясло это стихотворение? Опять же через язык. Сотворенное поэтом микрочудо состоит еще и в том, что расколдовано, «раззомбировано» одно слово. А что такое – зомбированные слова? Приведу пример печально-современный. У меня есть такая строчка: «“Норд-Ост” – такого ветра больше нет». Трагедия приговорила слово на ближайшие лет сорок. Теперь Норд-Ост всегда будет звучать без кавычек и ассоциироваться с бедой 2002 года, а не с природным явлением.
Я возрастал в пору, когда тоталитарно-советская реальность зомбировала слова. Такие, например, хорошие и вечные, как Мир («Миру – Мир!», «Солнечному миру – да, да, да!..»), И планета («Планета Земля!..») было словом с идеологическим налетом «борьбы за мир». Что ж, спасибо поэтессе хотя бы за это…
Кстати, объективно-субъективности ради, пионерские песни моего детства люблю доныне, они очень крепко – в хорошем смысле – написаны. В них советские дети не просто радовались играм и солнцу, а учили весь мир, как правильно быть детьми… Я летом этот диск в машине по две недели слушаю, весь в слезах… Но, как сказал бы В.С. Черномырдин: «Не надо расчесывать ностальгию»…
– Хорошо сказал!
– Это пока я сказал, но ему подражая… А вообще, Черномырдин – самобытнейший русский человек! И словарь Черномырдина – чудо, у него сплошные перлы и даже ноу-хау. Я не только сам генерирую, но и собираю ноу-хау, а цитирую, в отличие от некоторых «классиков», всегда со ссылкой на первоисточник… У Черномырдина есть, например, ноу-хау, как выйти из любого спича/штопора, в который ты сам себя закрутил. Всегда можно сказать, как он: «Больше ничего говорить не буду, а то опять чего-нибудь скажу».
– Вы так хотите сказать, что мы на этом выходим из штопора нашего разговора?
– Нет, просто хочется еще про Черномырдина. У него был такой алгоритм говорения счастливый, что он просто не мог не говорить не смешно. «Мы не можем никому делать в ущерб себе». А как он мог урыть оппонента в Думе!.. Помните, с трибуны: «Руки чешутся, да? Чешите в другом месте!». Представляете, так совместить пространство и время – сколько ассоциаций, а? Это был Черномордин!..
– Давайте его добавим в список любимых писателей?
– А что…Такой stand up-импровизатор… Вклад его в разговорный жанр неоценим.
– Книги храните или дарите?
– Вопрос очень своевременный, особенно в контексте разговоров, насколько грозит электронная книга традиционной… Но мы такие все-таки консерваторы, что ничто нам, сумасшедшим авторам, не заменит обладание собственной книгой. Вот этот переплет, в который мы добровольно попадаем, и возможность потрогать, поосязать… И, надписав, подарить книжку. Тут мы разобрались со своими собственными сочинениями. Но есть и такая тенденция, что книги можно раздаривать. Я рос в обстановке добычи дефицитных книг, которые могли и зачитать (тоже, кстати, традиция самой читающей, нашенская…). Книги, которые дороги тебе лично, надо хранить. Но какие-то можно и отдавать тому, кому они нужнее… Дарить книгу тоже ведь удовольствие, не обязательно свою…

Книги жизни Владимира Вишневского:
Маршак С. «Стихи, песни, загадки»
Блок А. Сборники стихотворений
Апдайк Дж. «Кентавр»
Вулф Т. «Взгляни на дом свой, ангел»
Шоу И. «Молодые львы»
Ильф И. и Петров Е. «Золотой теленок»
«Записные книжки Ильи Ильфа»
Парандовский Я. «Алхимия слова»
«Любимые стихи моей прабабушки, когда она была маленькая»
Винокуров Е. Сборник стихотворений
Евтушенко Е. Сборники стихотворений
Вознесенский А. Сборники стихотворений
Маяковский В. Ранние стихи и «Облако в штанах»
Фитцджеральд С. «Ночь нежна»
Аксенов В. «Затоваренная бочкотара»
Кирсанов С. Последняя книга стихов и поэма «Зеркала»