В издательстве «Фантом Пресс» недавно опубликован роман американской писательницы Эллен Фелдман «Париж никогда тебя не оставит». Мы попросили Эллен Фелдман ответить на вопросы «Читаем вместе».

Всё не так, как кажется

Интервью: Маргарита Кобеляцкая, «Читаем вместе», январь-февраль 2022

Фелдман Э. Париж никогда тебя не оставит. Перевод с английского Екатерины Ильиной. М.: Фантом Пресс. 2021. – 352 с.

Об авторе

Эллен Фелдман родилась в 1941 году, выросла на севере Нью-Джерси, получила степень магистра в области новейшей истории. После окончания аспиранутры Колумбийского универстита какое-то время работала в крупном нью-йоркском издательстве, и этот опыт, в числе прочего, лег в основу ее последнего романа «Париж никогда тебя не покинет» (это первый перевод сочинения Эллен Фелдман на русский язык). Эллен Фелдман, обладательница стипендии Гуггенхайма 2009 года, является автором нескольких книг, некоторые из которых были экранизированы. Помимо сочинительства, Эллен читает лекции по литературному мастерству, много ездит с ними по Америке, Германии и Англии. Живет она в Нью-Йорке с мужем и терьером Чарли.

О романе «Париж никогда тебя не оставит»

В середине 1950-х Шарлотт живет в Нью-Йорке с дочерью-подростком. Она по-своему счастлива — у нее тихая размеренная жизнь, работает она в издательстве и работа ей нравится. Обожает дочь. В Америку они приехали почти десять лет назад, после освобождения из немецкого концлагеря на территории Франции. Но все эти годы Шарлотт боялась, что прошлое однажды настигнет ее. И это все-таки случилось. Письмо от немца, которого она желала забыть, вернуло ее в военный Париж, в книжный магазин, где она работала в годы оккупации. Любовь к врагу (хоть он и врач, но в армии противника) — коллаборационизм или искреннее чувство? Письмо вернуло Шарлотт к тем опасным и сложным отношениям, что толкнули их с дочерью на самый край пропасти, которой они избежали лишь чудом. В этой затягивающей истории о выживании, верности и любви всё оказывается не так, как поначалу кажется.

— Можно ли написать исторический и в то же время актуальный роман? Ставили ли вы перед собой такую задачу? Военный Париж у вас описан очень ярко, с пугающими порой подробностями.

— Вы затронули чрезвычайно интересную тему. Не уверена, что вообще возможно написать достоверную книгу, которая будет следовать только фактам.

Жанр нон-фикшн, несмотря на документальную основу, все равно отражает позицию автора и его отношение к описываемым событиям.

Это еще более верно, когда пишешь роман о сравнительно отдаленном прошлом. Как бы я ни старалась придерживаться только нужной эпохи и не позволять нынешнему образу мыслей искажать события ушедшего времени, я всё еще продукт мира, в котором живу, и поэтому современная атмосфера часто проникает в мое видение другой эпохи и ее событий.

— Коллаборационизм – это компромисс в страшных жизненных обстоятельствах или все-таки преступление? Ваша героиня Шарлотт терзается муками совести, но вы же на ее стороне?Я как читатель – на её!

— Одной из причин, по которой я написала этот роман, было как раз желание исследовать вопрос коллаборационизма. Я думаю, что он гораздо сложнее, чем мы предполагаем. Очевидно, что люди, которые сдавали врагу других, сотрудничали ради собственной выгоды или из сочувствия к нацистской идеологии, безусловно, виновны. Но что делать с такими, как моя героиня Шарлотта? Она пыталась спасти только своего ребенка и себя. Кроме того, когда видишь внутреннюю человечность, которую Шарлотта разглядела в Джулиане, становится труднее презирать врага. Вы спрашиваете, занимаю ли я ее сторону. В писательстве я стараюсь исследовать проблемы и рассказывать истории, а не обвинять.

— Исторический роман сейчас популярен в Америке?

— Исторические романы довольно популярны, насколько я знаю. Для своих сочинений я, правда, избегаю определения «исторический роман». Ни один писатель, вероятно, не хочет, чтобы его причисляли к какому-то одному жанру. Кроме того, сюжеты, о которых я рассказываю, как мне кажется, менее историчны, чем те, которые я слышала в детстве – рассказы моей матери о жизни в тылу, о службе моего дяди врачом в армии и тому подобное. При этом я прекрасно понимаю, что Америка переживала войну на расстоянии. Было потеряно много жизней. Но все это меркнет по сравнению с тем, что пережила Россия во время войны. Еще одно замечание по поводу «исторических романов». Никто никогда не называл «Войну и мир» «историческим романом». Я, конечно, не сравниваю свою работу с эпопеей Льва Толстого, но мне кажется любопытным, что он писал о событиях, произошедших на полвека раньше.

— Вы работали в издательстве и хорошо знаете его кухню изнутри. Блестяще и с юмором у вас описаны взаимоотношения внутри издательства. Эта работа помогла вам в написании романов?

— Работа в издательстве очень мне помогла. В процессе написания я обнаружила, что многие из моих вроде бы забытых впечатлений вдруг всплыли из памяти и пригодились мне в работе. Многие персонажи, с которыми Шарлотта сталкивается в издательстве, были вдохновлены людьми, с которыми работала я сама. Более того, одна читательница, знавшая людей в издательстве, написала мне и спросила, основан ли тот или иной персонаж на тех людях, которых она встречала.

— Ваш роман «Люси» о связи президента Франклина Рузвельта и Люси Мерсер основан на документальных фактах или это художественный вымысел? Как вам понравился сериал «Atlantic Crossing», «Атлантический переход», где история Люси (в фильме Мисси), принцессы Норвегии Марты и президента Рузвельта превратилась в любовный треугольник, даже четырехугольник, включая еще Элеонору Рузвельт. Правда, в фильме Элеонора и Марта подружились, а вот с Мисси-Люси принцесса соперничает за внимание президента.

— В «Люси» я строго придерживалась фактов. Я провела огромное количество исследований и даже обнаружила ранее неизвестный факт о встрече Рузвельта и Люси. Мысли и внутренние монологи, конечно — мое творение, сближение с персонажами.

Мне стыдно признаться, но я никогда не видела сериала «Атлантический переход». Когда я работаю над книгой, я провожу большое количество исследований, но стараюсь избегать вымышленных сюжетов о явлении, чтобы не попасть под влияние чьей-то другой интерпретации. Тем не менее, я много читала о Рузвельте, Элеоноре и принцессе Марте. Эта история интересна мне потому, что я считаю Рузвельта одним из величайших, если не самым великим президентом, который когда-либо был у нашей страны, а Элеонору Рузвельт — возвышающейся фигурой монументальной важности. Они оба далеко ушли от своего привилегированного положения, чтобы сделать так много хорошего для мира. Я хотела исследовать их отношения друг с другом и с теми, кто пришел в их жизнь.

— «Scottsboro» — роман о расовой сегрегации. Почему вас взволновала эта тема, ведь для современной США она уже не актуальна?

— Скоттсборо привлек мое внимание, потому что это была ужасная несправедливость. (9 молодых афроамериканцев в 1931 году предстали перед судом штата Алабама по обвинению в изнасиловании. Дело стало поворотной вехой в борьбе против расизма и за справедливый суд. Рассмотрение дела было проведено жюри присяжных, состоящим полностью из белых, отмечено проявлениями лжесвидетельства, отменами приговоров, попытками линчевания и недобросовестностью суда. – ред.) Ни одно преступление в американской истории, не говоря уже о несовершенном преступлении, не привело к такому количеству судебных процессов, приговоров, отмененных и повторных, а также судьбоносных решений Верховного суда. Что касается его актуальности, то, как это ни трагично, он слишком актуален для нашего современного общества. Соединенные Штаты проделали долгий путь со времен Скоттсборо, но идти осталось примерно столько же.

— Этот ваш роман был номинирован на Orange Prize, это специальная премия для женской литературы? Вам было приятно, что вас включили в короткий список?

— Попасть в шорт-лист Orange Prize было более чем лестно. В каком-то смысле это стало высокой оценкой работы всей моей жизни. Я была просто в восторге.

— Ваши книги переведены на многие языки, вы выступаете с лекциями в Америке и Европе. Насколько публика по-разному реагирует, в чем отличие европейской и американской аудитории?

— Мне кажется, что европейские читатели более терпеливы, а еще более серьезны, чем американцы. Они глубоко воспринимают и задают более сложные вопросы. Конечно, это не про всех, но меня часто удивляла эта разница.